Василий Доконт 
Траурный кортеж

Мир Соргона – 3

 http://zhurnal.lib.ru/d/dokont_w/
Аннотация

Перед Вами третья книга из серии «Мир Соргона». Но это ещё — не финал. Жизнь продолжается, господа.

Василий Доконт
Траурный кортеж

ВМЕСТО ПРОЛОГА

— …Господин капитан, лошади отравлены, — Ахваз стоял навытяжку с таким виноватым видом, словно это он их отравил, — У нас нет больше лошадей.
— Опоздали! — Фирсофф подошёл незаметно и всё слышал, — Ловушка захлопнулась! Мост — это был знак свыше, нам не следовало ехать дальше.
— Найти косоглазого!.. И всех его безъязыких!.. — Паджеро рассвирепел, чувствуя то же, что и Ахваз — вину за недосмотр, — Я их на куски, своими руками…
— Господин капитан, Ваше Величество, — от волнения солдат перепутал порядок доклада, — хозяин постоялого двора сбежал вместе со слугами — там, в углу, хорошо замаскированная калитка…
— Они сбежали, капитан, пока мы рассматривали монеты, — король был спокоен, — Ещё не всё потеряно, Паджеро. Сколько до аквиннарской границы? Час езды? Надо послать лучших разведчиков на пост пограничной стражи. Надеюсь, командир стражей не потерял голову от страха и придёт нам на помощь. А мы будем держаться, сколько сможем. И пусть идут лесом — дорога может быть перекрыта.
— Ахваз! Ахваз! Ах, да, ты здесь. Слышал слова Его Величества?
— Так точно, господин капитан!
— Возьми, кого считаешь нужным и — вперёд! Если дойдёшь, считай себя капралом.
— Берите выше, капитан. Если Ахваз сумеет привести помощь, мы подумаем над сержантскими нашивками. Не так ли, капитан? — король ободряюще похлопал по плечу растерявшегося солдата, — Да, пожалуй, это стоит сержантского чина.
Ахваз отобрал четырёх солдат, и они, закутавшись в нарезанные из белых скатертей балахоны, скрылись за частоколом…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «КОРОНА И РАТТАНАР!»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1.

Зимний сосновый лес полон сказочного волшебства, особенно ночью, когда стволы могучих сосен видятся почти чёрными на фоне искрящегося в звёздном свете снега. Кажется, будто тысячи одетых в тёмное великанов сошлись посмотреть на дерзких козявок-людей, пробирающихся через их ледяные владения.
Они не страшат, не пугают, не бросаются на усталых путников. Просто стоят и смотрят, изредка, ради шутки, стряхивая на них снежные сугробы со своих высоких, в мохнатой хвое, шапок. И молча улыбаются, глядя, как эти козявки барахтаются, выбираясь из снежных завалов, озябшие и злые на неуместные великаньи шутки. И, выбравшись, движутся, спешат дальше, к неведомой великанам цели, оставляя за собой глубокую борозду на мягкой снежной перине…
Пятеро закутанных в белое людей бегом передвигались по зимнему лесу, смешно задирая ноги, обутые в тупоносые кавалерийские сапоги, и пар от глубокого, из-за бега, дыхания намерзал ледяными сосульками на бородах и усах бегущих людей. Сквозь прорехи в белых, изодранных о кусты и завалы, покровах временами тускло отсвечивал металл доспехов, и тогда можно было понять, что бежали солдаты, и дело, заставившее их бежать через лес, ночью, по глубокому снегу — дело срочное, дело военное, и нет силы иной, кроме смерти, чтобы остановить этот неистовый бег.
По борозде, пропаханной ими в снежной целине, легко прослеживались все препятствия, преодолённые ими на трудном пути через зимний лес, и все неприятности, случившиеся с ними от самого его, пути, начала, которым служил глухой частокол постоялого двора «Голова лося».
Вот первая серьёзная преграда — бурелом, сквозь который солдатам пришлось перебираться. Обходить было далеко, да ещё и через овраг, которому не видно ни конца, ни края, и глубина которого неизвестна: под снегом как определишь?
Здесь, на буреломе, кто-то из них напоролся на острый сук и был ранен: капли замёрзшей крови хорошо видны на снегу даже сейчас, при тусклом свете звёзд. И, верно — один из солдат отставал всё больше и больше. Он уже не бежал — устало брёл, еле переставляя ноги, и товарищам приходилось постоянно останавливаться и ждать его. И было им совсем не до сказочных чудес ночного зимнего леса: чувствовалось, что они напряжены и полны досады на непредвиденные задержки.
Сильнее всех нервничал главный среди солдат. Как ни странно, но он был и самым молодым из них. Усы только едва пробиваись на его мальчишеском пухлом лице, и, если бы не намёрзший от жаркого дыхания лёд, и вовсе не были бы видны. Следов же бороды — нет и в помине.
Раненый понял причину волнения своих сослуживцев и глухо процедил сквозь сцепленные от боли зубы:
— Идите, не ждите меня. Время… Не теряйте впустую время…
Главный, с облегчением и радостно кивнул (радостно — оттого, что это решение принял не он), и отдал приказ одному из здоровых солдат:
— Останься с ним и помоги сделать перевязку. Разведите костёр, но только где-нибудь в укрытии, чтобы огонь не было видно издалека.
И трое не стали больше ждать, трое побежали дальше.
А вот место, где борозда пересекла замёрзший ручей, и лёд, местами, на ручье взломан — ясно, что кто-то провалился, продавил своим весом ледяной панцирь над никогда не спящей водой, и продолжал теперь путь с мокрыми ногами. Хоть и не глубок ручей, но в зиму, в мороз, и той небольшой порции воды, что набралась за голенища кавалерийских сапог солдата, с лихвой достаточно, чтобы оставить его без ног. В лучшем случае, с отмороженными пальцами.
Но не до этого было солдатам, им некогда останавливаться, чтобы обсушиться или, хотя бы, сменить носки. Солдаты бежали дальше, продираясь сквозь чащу мелких сосенок. Летом здесь, наверное, полно маслят, и этот густой соснячок вызывает радостные крики у местных грибников. Но сейчас — это преграда, разрывающая в клочья белую ткань, маскирующую солдат на ослепительно белом снегу.
А это место ещё одной трагедии: невысокая гранитная горка, которую никак не обойти, и подниматься солдатам пришлось по склону, весь день обогреваемому солнцем. Снег здесь подтаивал под солнечными лучами и превращался к ночи в гладкое зеркало льда. И заскользил обледенелый сапог, побывавший в ручье… И свалился солдат, не устоял. И упал неудачно — хрустнула кость правой ноги, застрявшей между камнями. Ойкнул солдат и потерял сознание. А нога его изогнулась под неестественным углом и в неположенном месте. Перелом. Такая вот беда.
Главный замер в растерянности: новая задержка, когда каждая минута дорога.
Да и не справиться им вдвоём с раненым. Такого богатыря и вчетвером бы не унесли. Эх, Ставр, Ставр… Как же ты — так?!
— Помоги, Ахваз, — второй солдат склонился над зажатой камнями ногой Ставра, — Давай, освободим ему ногу. Потом ты уйдёшь, один. Один ты быстрее доберёшься. Как думаешь, далеко ещё?
— За полчаса добегу, не больше. Уже близко, рядом уже…
Не вынимая мечей из ножен, ими, как рычагами, расширили щель, зажавшую ногу Ставра, и уложили его на охапку сосновых веток. Ахваз развёл костерок, пока его товарищ закреплял шину на место перелома.
— Переобуй его: в моём мешке найдёшь всё необходимое. А я обязательно пришлю кого-нибудь. Только не дай костру погаснуть…
Ахваз легко взобрался по скользкому склону и скрылся за вершиной горушки.
Оставшийся солдат принялся мастерить над раненым шалаш: пусть до заставы скиронарской пограничной стражи и полчаса быстрого бега, но когда та помощь придёт — одни соргонские боги знают.

2.

Молодость… Молодость… Молодость… Время благородных надежд и достойных свершений, пора бескомпромиссных решений и неудержимой энергии. чувственных увлечений и отчаянных поступков. Единственным крупным недостатком, присущим этому времени в жизни каждого человека можно считать только нехватку жизненного опыта, но и это, как говорится, дело наживное. Молодость Ахваза и была, как это ни странно звучит, причиной, по которой он был лучшим следопытом в раттанарской дворцовой страже.
Сын потомственного лесника, а, значит, и прекрасного охотника, Ахваз во всякое время года чувствовал себя в любом лесу, как дома, и по молодости своей и недавнему сроку службы не утратил ещё способности мыслить инициативно, с выдумкой — качество, не так уж часто встречающееся у старослужащих солдат.
Приходится признать, что отменная дисциплина в армейском подразделении достигается, в основном, ежедневной муштрой, призванной выработать у солдата определённые навыки, Главный из них — умение подчиняться, и муштрой выбивают из солдата (да-да, именно — выбивают) множество привычек, присущих гражданскому человеку. Особенно — глупую привычку единолично распоряжаться собственной жизнью.
Капитан Паджеро, командир дворцовых стражей из королевства Раттанар, хорошо знал, как быстро армия обламывает самобытность приходящих в неё людей, и всячески оберегал таланты, появляющиеся в его отряде. Это не означало, что солдат получал послабления по службе, быстро приводящие в упадок всякое понятие о дисциплине. Нет, капитан не заводил любимчиков и был одинаково строг и требователен со всеми своими стражами. Просто он умел уважать в солдате чувство собственного достоинства и старался добиться от него добровольного, осознанного подчинения армейским порядкам, подчинения, опирающегося на воинский долг и гордость за своё нелёгкое военное ремесло.
— Мы требуем от наших солдат готовности в любой момент времени отдать свою жизнь по нашему приказу, — говорил капитан своим офицерам. — Так давайте научим их понимать и причины, по которым мы вправе требовать подобной жертвы.
И ещё одно запомните, господа: солдат, ни при каких обстоятельствах, не должен усомниться в вашей готовности отдать, в случае надобности, и свою жизнь, жизнь командира. Требовать от солдат большего, чем от самих себя, мы не имеем права. Я хочу, чтобы мы, все, могли полагаться друг на друга: офицеры на солдат, солдаты — на офицеров. Мне кажется, что это главное условие высокой боеспособности нашего отряда — отряда раттанарской дворцовой стражи.
И капитан терпеливо и настойчиво проводил в жизнь своё понимание армейской службы, и обучал стражей всему, что считал необходимым для солдат знать и уметь в боевой обстановке.
Боевой опыт, приобретенный в постоянных стычках с гоблинами во время длительной службы на побережье, капитан перенёс на подготовку солдат дворцовой стражи — элитного войска, казалось бы, самой судьбой предназначенного, в основном, для парадов и официальных приёмов. Считалось, что у выслужившего срок заградителя было два пути в дальнейшей жизни — отставка или перевод в королевскую охрану, где можно было служить беззаботно, не напрягаясь особо, в сытости и довольстве. Быть дворцовым стражем в то время значило быть сибаритом, лениво зевающим на посту в промежутках между столичными удовольствиями.
С приходом Паджеро кончилась армейская синекура под крылышком раттанарских королей. Требования нового командира к уровню подготовки дворцовых стражей были не менее суровы, чем в заградотрядах, где от этого, зачастую, зависела жизнь солдата. Он безжалостно гонял своих подчинённых на занятиях по рукопашной и мастерству стрельбы из лука, проводил плановые и внеплановые учения и тревоги, обучал искусству преодоления препятствий и умению наладить нормальный быт в походных условиях. Новшества приживались тяжело, со скрипом, но со временем никто уже и не представлял, что служба в дворцовой страже может быть иной.
Казалось бы, что делать среди королевской охраны следопыту? Зачем нужен разведчик дворцовой страже, которая редко бывает за оградой дворцового комплекса раттанарских королей и за пятьсот лет своего существования только однажды принимала участие в битве — у Белого Камня, в незапамятные времена Фурида Первого? Тем не менее, столкнувшись на вербовочном пункте с переполненным военной романтикой, и оттого рвущимся на побережье Ахвазом, капитан Паджеро, правда, не без труда, переманил его в дворцовую стражу.
И настало время, когда пригодилась, пришлась кстати прозорливость капитана: угодившему в ловушку вместе со своей свитой королю Фирсоффу срочно понадобилась помощь. А кто может лучше Ахваза пересечь зимой незнакомый лес и выйти к заставе скиронарской пограничной стражи? И сделать это точнее и быстрее, чем он? Потому и был Ахваз главным в пятёрке разведчиков, посланных за помощью к пограничникам. Пока их было пятеро. Теперь он остался один.
И он бежал — спешил, торопился выполнить поручение короля Фирсоффа, и вовсе не из-за обещанных королём сержантских нашивок. Молодость щепетильна в вопросах чести, и на подвиг её толкают не обещанные призы и награды, а желание проверить свои силы в преодолении опасностей и решении трудноразрешимых задач. И, конечно же — ответственность за чужие судьбы. Когда в твоих руках неожиданно оказываются жизни свыше полутора сотен людей, а тебе всего лишь еле-еле двадцать — будешь и нервничать, и торопиться.
Последняя преграда на пути к заставе — широкое гнилое болото, перед которым и мороз спасовал: проплешины жидкой вонючей грязи трупными пятнами всё ещё покрывали большую часть заболоченной равнины, и не было уверенности, что участки, покрытые снегом, намного твёрже этих проплешин. Срубив небольшую сосенку — мечом, за два удара — Ахваз сделал из неё слегу и двинулся через болото.
Через, примерно, полчаса к посту на въезде в пограничный форт вышел перемазанный болотной грязью человек и потребовал отвести его к офицеру.

3.

Лейтенант Баер, на заставе скиронарской пограничной службы, встретил разведчика неприветливо. Он был в стельку пьян, но говорил нормальным, не заплетающимся языком, и Ахваз, по неопытности, так и не понял этого:
— Не знаю, кем вы там служите, и в раттанарской ли армии, но я не стану поднимать людей для проверки такой ненадёжной информации. Ваш внешний вид не соответствует моему пониманию, каким должен быть солдат. Я знаком с капитаном Паджеро лично, и уверен: он никогда бы не допустил подобного разгильдяя в отряд дворцовой стражи. Подумаешь — с королями беда! Да какое мне до них дело! Ни мне до них, ни им до меня… Чем обязан лично я королю Шиллуку? Можете не гадать: ничем абсолютно. Если бы не мой дядя на хорошей должности в военном министерстве, так и сгнил бы я здесь, на заставе, — Баер скорчил гримасу, словно дразня уже мёртвого короля. — Забыл сказать: я больше не пограничник. В моём кармане лежит назначение на капитанскую должность в городскую стражу Скироны. Столица, солдат, это вам не наше захолустье. Эх, и погуляю! А вам, с вашими баснями, следует обратиться к новому командиру этого сброда — лейтенанту, как его там… Блавин… Блавис… В общем, нечто сходное. Но его нет: поехал, служака, знакомиться со своим участком границы… Чудак на букву «м»: что же там зимой увидишь? Вот вернётся он через неделю и сразу рассмотрит твою просьбу. А я завтра с утра — тю-тю. Понял, солдат?
— Раттанарский король тоже исчез с монет! Вот только что! — прокричал в открытую дверь кабинета пробегавший по коридору пограничник.
Ноги у Ахваза подкосились, и он в рыданиях рухнул на пол. Всё оказалось напрасно: и нечеловечески трудный бег по заснеженному лесу, и сломанная нога Ставра, и долгая попытка убедить этого щеголеватого офицера в необходимости спешить на помощь попавшим в засаду королю Фирсоффу и его людям. Плакал Ахваз некрасиво, по-детски, размазывая по лицу слёзы и грязь, и сразу стало видно, что ему — не больше двадцати лет, и что лучший следопыт раттанарской дворцовой стражи — всё ещё, по сути, мальчишка, и не умеет сдерживаться ни в горе, ни в радости.
— Ну, завыл… — Баер брезгливо поморщился, — И кто набирает таких сопляков в солдаты… Эй, кто там! Уберите отсюда этого рёву!
Никто не откликнулся на зов Баера, но некоторое время спустя в кабинет быстрым шагом вошёл другой офицер:
— Ну и дела сегодня творятся! Мне пришлось вернуться… Что здесь происходит, Баер? Вы обещали мне, что не станете вмешиваться в дела моего пограничного отряда, — слово «моего» получилось у вошедшего офицера острым, словно лезвие ножа: режь, что хочешь. — Что с тобой, солдат? Почему ты так оборван и грязен? Э, да на тебе не наша форма! Ну-ка, доложи чётко и ясно, что случилось, и по какому случаю эти слёзы…

4.

Лейтенант Блавик, новый командир пограничной заставы, был не из тех Блавиков, что купались в роскоши и считали себя более достойными трона, чем любой из избранников Короны, и потому были в вечной оппозиции королевской власти. По расположению своих поместий они прозывались Блавики-южные, чтобы как-то отличать их от других Блавиков — рода захудалого, но не менее заносчивого и капризного, прозванного Блавики-северные, к которым лейтенант не относился тоже. Он не только не был бароном или баронетом, но и вовсе не был дворянином по происхождению: так случается иногда, что самые громкие имена королевства каким-то непостижимым образом, по прихоти Судьбы или из-за чьей-то мудрёной шутки, вдруг прилипнут, приклеятся к низкородному, невзрачному человеку.
Подкидыш, приютский сирота, Блавик не имел слишком большого выбора по выходу из приюта: для необученного какому-либо мастерству подростка в жизни есть только два пути, две дороги. Это либо солдатчина, либо — разбойничье ремесло. В отличие от своих высокопоставленных тёзок, будущий лейтенант не тяготел к чужому имуществу и, едва шагнув за приютские двери, направился к ближайшему вербовочному пункту.
Скиронар — королевство внутреннее, и количество солдат, посылаемых им на побережье, сильно ограничено. От желающих вкусить военных подвигов и славы в боях с гоблинами — отбоя нет. Пробиться на побережье можно только по очень большой протекции, либо имея выдающиеся в военном деле заслуги. У сироты Блавика не было ни того, ни другого, и попал он на службу в пограничный отряд — службу, надо сказать, малопрестижную и опасную.
Любое государство не терпит внутренних конкурентов ни в политике, ни в экономике, и каждый товар, проданный беспошлинно, то есть без учёта государственного аппетита на доходы с чужого труда — острый нож ему в самое сердце. Такие преступления, как контрабанда, изготовление фальшивых денег и неуплата налогов преследуются с особой тщательностью. Это потому, что оплата сонма государственных чиновников зависит, прежде всего, от содержимого королевской казны, и недоплатить королю — значит залезть в карман этой ораве паразитов, ничего не производящих, кроме бесконечного числа никому не нужных бумаг: инструкций, указаний, разъяснений к инструкциям, разъяснений к указаниям, и прочая, и прочая, и прочая… Удивительно, но в просвещённых, так сказать, цивилизованных, странах наказание за убийство часто оказывается намного меньшим, чем за выше названные преступления. С чего бы это, а?
На границе служить можно по-разному, и опасности, подстерегающие пограничника, так же различны, как и выбранные им способы службы. Можно найти общий язык с контрабандистами и получать от них взятки, рискуя угодить вместе с ними на каторгу. Можно объявить безжалостную борьбу нарушителям торговых законов королевства и вести на них охоту, поставляя казне конфискованные товары и каторжников — на казённые рудники. Таких ретивых служак контрабандисты преследуют своей местью, и, надо сказать, небезуспешно. Можно служить честно, но без чрезмерного рвения, понимая, что кушать надо всем, и большинство контрабандистов занимаются своим нелёгким промыслом не от хорошей жизни. Откуда она, хорошая жизнь в горах, где нет ни плодородной земли — растить хлеб, ни богатых пастбищ — держать скотину? Травы здесь чахлые, едва-едва на пару овец или коз. А будешь ли с этого сыт? Но даже и в этом случае жизнь пограничника полна опасностей: служба есть служба, и не избежать, всё равно, ни конфискаций, ни стычек, с защищающими свой товар и свободу контрабандистами. Такая служба превращается в уважительное соперничество, в полную опасностей игру, нередко, со смертельным исходом. Что тут поделаешь — таковы в ней, в этой игре, правила, продиктованные тяжёлой жизнью на границе.
Солдат Блавик служил честно, но без ненужного усердия, и пользовался уважением и начальства, и товарищей-солдат, и даже контрабандистов. По службе он продвигался медленно, но всегда — заслуженно. Исключением было получение офицерского патента, и не потому, что Блавик был его недостоин. Просто шансов стать офицером у безродного сироты было не очень много, точнее — почти совсем не было. Поспособствовал случай: барон Крейн однажды натолкнулся на его имя в списке произведенных в сержанты капралов, и принял участие в его судьбе.
Причиной, правда, было желание Крейна досадить обоим баронским родам — что Блавикам-южным, что Блавикам-северным, которые всегда были недовольны королями, а, значит, и самим Крейном, кормящимся около трона. Вряд ли бароны Блавики были бы счастливы, узнав о существовании простолюдина, носящего их родовое имя. Вот и появился на свет лейтенант Блавик, командир пограничной заставы на границе с Аквиннаром. И Крейн, в столице, с нетерпением ждал, когда же разразится буря негодования в обоих баронских домах.

5.

Поездку по участку границы, который охраняла его застава, Блавик считал делом необходимым. Зима не будет длиться вечно, а едва сойдёт снег — двинутся через горы по тайным тропам караваны контрабандистов с запретными и беспошлинными товарами. И лейтенант обязан был и сам подготовиться к этому, и подготовить к весне свою заставу. К тому же, ему не хотелось общаться с безобразно пьяным Баером, имевшим всего одну извилину в голове и дядю в военном министерстве в Скироне. Общение с пьяным и напыщенным дураком могло окончиться поединком, а Блавик не желал начинать свою офицерскую службу со скандала. В одном пьянчуга Баер был прав — объезжать участок границы сейчас, после обильных снегопадов, не имело смысла. Но Блавик и не собирался делать этого сегодня. Сначала он хотел осмыслить свои впечатления и от доставшихся ему солдат, и от местного населения. Граница — не только горы и проведенная по карте линия. Граница, прежде всего — люди, живущие на стыке двух государств.
Наскоро приняв у Баера заставу и бегло познакомившись с её личным составом, он приказал седлать, и отправился проверять посты, по зимнему времени, размещённые в окрестных деревушках, в надежде, что к его возвращению и следа не будет от этого столичного хлыща. Но сделать Блавик успел немного: весь день сыпал мелкий противный снежок, от которого становится мокрым лицо, и кожа стынет, леденеет даже при слабом ветре, и щёки становятся пунцово-красными, обожжённые морозным воздухом.
В такую погоду хочется забиться куда-нибудь в тепло, поближе к жаркому огню, и медленно, мелкими глотками, цедить подогретое вино, кутаясь в меховое покрывало. Когда-нибудь, в старости, если, конечно, доживёт, он, вышедший на пенсию заслуженный офицер, именно так и будет коротать зимние дни. Хорошо бы ещё и пару надёжных, испытанных друзей, тут же, рядом, за одним с ним столом. А сейчас… Сейчас — служба. Терпи, лейтенант. Терпи и — мёрзни.
Три деревушки горцев, которые лейтенант успел посетить до того, как пропали с монет портреты всех, кроме раттанарского, королей, были, внешне, знакомы ему по прежней службе, на границе с Ясундаром. Те же, сложенные из дикого камня, маленькие домики, и такие же неуклюжие хозяйственные постройки — из того же материала. Для подобных поселений название «деревенька» совершенно не годится, поскольку деревянных стен здесь никогда не водилось. Разве что, на почти плоских кровлях, да на дверях и оконных ставнях можно увидеть замшелые, почерневшие от времени доски.
Горцы, в какой бы стране они не жили, всегда имеют общие черты между собой, что в быту, что в характере, и сильно отличаются от населения равнинного. Горы накладывают свой отпечаток на души людей, живущих среди снежных лавин и камнепадов. У них нет сеньоров, и не висит над ними долг вассальной клятвы.
Горы с давних времён были убежищем для независимых, свободолюбивых и крепких, как сами горы, жителей Соргона. Загребущие руки баронов так и не дотянулись до этих мест, и даже подданство Короне приобрело здесь вид воинственного нейтралитета. Малейшее неуважение к обычаям и нравам местных жителей способно было вызвать возмущение, часто перерастающее в восстание, которое не столько убыточно для любого королевства само по себе из-за слабо развитой экономики горных районов (что они есть в составе королевства, что их нет — без разницы), сколько унизительно для престижа королевской власти. Трудно поддерживать порядок в стране, имея где-то в горах, в труднодоступном месте, независимое, не подчиняющееся селение, а то и — несколько.
В государстве как в армии: главное — не высовываться, не мозолить глаза начальству. Оно на многое закроет глаза, если делать всё тихо и, внешне, благопристойно. Хочешь делать что-либо недозволенное — делай, но только не в наглую, не демонстративно. И не попадайся на этом. А попался — всё, не обессудь. Попался — получай по заслугам. Жители приграничных районов принимали такое положение вещей, как само собой разумеющееся, и спокойно, деловито занимались недозволенным промыслом, перевозя, перенося, перетаскивая через горы из одного королевства в другое любые, пользующиеся спросом, товары, минуя королевского сборщика налогов.
Борьба с контрабандистами в соргонских горах имела ряд негласных правил. Когда, по какому такому соглашению или договору противоборствующие на границе силы достигли определённого компромисса, видимо, не удастся установить ни историкам, ни социологам, но контрабандой, почему-то, считались только товары, находящиеся в пути, на горной тропе. Едва тюки с товарами оказывались за оградой селения, внутри неё, имеется в виду, как понятие «контрабанда» таинственным образом исчезало, испарялось, и те же пограничники охотно покупали нужные им вещи, не слезая с усталых от долгой погони лошадей. И часто можно было наблюдать, как преследователи и преследуемые весело и дружно, вместе, отмечают неудачу первых и достигнутый вторыми успех в ближайшей таверне, а то и просто посреди улицы, сразу же по завершении противоборства.
В каждом селении нового командира пограничников встречали с любопытством: а ну-ка, поглядим, что ты есть за человек, какой имеешь характер и как нам обводить тебя вокруг пальца? Выждав, пока лейтенант познакомится со своими солдатами, горцы обступали офицера и тянули его в трактир — выпить для согрева и за знакомство, и вели с ним долгую и подробную беседу, стараясь вызнать сильные и слабые стороны нового своего противника, а, может быть, и врага. Блавик не имел ничего против дотошных горцев и на вопросы отвечал откровенно. Сам он тоже не терялся и задавал не менее прямые, что называется, в лоб, вопросы своим собеседникам. В разгар такой беседы и случилось происшествие с монетами.
Портреты всех соргонских королей, кроме одного только Фирсоффа Раттанарского, исчезли с монет враз, одновременно — случай для Соргона небывалый, и лейтенанту пришлось, как представителю власти, объяснять уже это странное происшествие: местным жителям, почему-то, казалось, что он-то должен знать, что происходит. С трудом выбравшись из толпы возбуждённых горцев, Блавик двинулся в обратный путь, на заставу.

6.

На возвращение ушло часа четыре, а то и больше. В горах, на что не посмотришь, кажется — рукой подать. А добираться до цели иной раз приходится не один день. Мощёных дорог и хорошо наезженных трактов здесь не встретишь. В горах широкой дорога считается уже тогда, когда по ней могут проехать два всадника рядом, но это — редкая роскошь. В основном, пробираться приходится гуськом и часто вести коня на поводу. Узкие тропы всё время меняют направление, и никогда нет уверенности, что вернуться удастся тем же маршрутом, которым добирался до нужного места. Причина проста: обвалы и лавины, часто меняющие узор горных тропинок совершенно непостижимым образом — попробуй, разберись, куда за столь короткое время делся единственный безопасный путь?
К тому же, звёздный свет недостаточно ярок для путешествий по горам. Того и гляди: оступишься — и поминай, как звали. Если бы не луна, осветившая вторую половину пути, добираться пришлось бы намного дольше. А тут повезло: спускаться получилось следом за лунным светом, который, как и солнечный, приходит в мир, начиная со снежных шапок горных хребтов. Когда добрались до заставы, та была уже ярко освещена луной, и Блавик с удовольствием и некоторой даже гордостью отметил отсутствие паники среди своих солдат, несмотря на гибель последнего из королей — Фирсоффа Раттанарского.
При виде спокойного и решительного лица прибывшего командира заставы Ахваз сразу успокоился и смог подробно и толково объяснить и своё задание, и причины, его вызвавшие. Презрительно поглядев на впавшего в пьяный сон Баера, Блавик приказал трубить тревогу.
Через десять минут пограничники рысью выехали из ворот форта походной колонной — по пяти всадников в ряду, следом за передовым разъездом, что во главе с Ахвазом галопом унёсся разведывать дорогу. Раттанарец так и не переоделся, успел лишь вымыть от болотной грязи лицо и руки, и выделенный ему конь всё время оглядывался на всадника: что за чучело сидит на его спине? И недовольно фыркал, подёргивая ушами.
Блавик забрал с собой почти всех, кто был под рукой — что-то около трёх с половиной сотен солдат, да два десятка людей с носилками и вьючными лошадьми отправил по следам Ахваза — подобрать раненых. Только послал их по безопасной тропе, вокруг болота, которое даже у местных жителей считалось непроходимым. В стенах форта остались одни часовые и бесчувственное тело будущего капитана столичной городской стражи Баера.
Неистовая скачка передового разъезда скиронарских пограничников оборвалась минут через сорок, когда конь одного из них, оскользнувшись на жёлтого цвета наледи посреди дороги, упал, придавив всадника.
Ахваз удивлённо огляделся: дорога впереди была старательно загажена. Такой она обычно остаётся после прохождения немереного численно коровьего стада или табуна лошадей. Но оставленные следы не были ни коровьими, ни конскими.
— Словно человеческий табун прошёл, — проговорил Ахваз.
Соргонская молва упрямо считает этот момент временем рождения термина «табун лысых» и уверенно приписывает его авторство именно Ахвазу. Справедливости ради, следует отметить, что Ахваз к этому моменту не только ничего не знал об облике лысых, но даже и не подозревал об их существовании. Но разве поспоришь с молвой? Опытный разведчик и следопыт сразу определил две вещи: первое — следы ведут в сторону постоялого двора «Голова лося», второе — выходят из бокового ответвления дороги. Один из пограничников, перехватив его взгляд, догадливо пояснил:
— Эта дорога ведёт в имение барона Фалька.
— С ним потом разберёмся. Поторопимся, ребята, — голос Ахваза сорвался на просящий тон, но сам он резко вскочил в седло и, не дожидаясь остальных, погнал коня в сторону постоялого двора. Пограничники поскакали следом.
Постоялый двор «Голова лося» в лунном свете выглядел жутко: груда углей на месте бревенчатого дома гостиницы и сорванные ворота, одна створка которых, упавшая, была погребена под санными возками, санями и грудой различного хлама, составляющих баррикаду, а вторая всё ещё, хотя и еле-еле, держалась на одной петле. Разбросанные повсюду бесформенными кучами тела лысых оборванцев дополняли картину хаоса, всегда сопутствующего неудержимому разгрому.
Единственным свидетельством хоть какого-то действия организующей силы в этом беспорядке, оставшемся после визита на постоялый двор госпожи Смерти, был длинный ряд раттанарцев у стены уцелевшего трактира. Правда, и они все были мертвы.
Пограничники, спешившись, стали растягивать баррикаду, чтобы открыть проезд за ограду постоялого двора, а нетерпеливый Ахваз полез по мёртвым телам лысых, мимолётно отметив одеревенелость трупов: мороз сделал своё дело. Уже, будучи на той стороне баррикады, он заметил свет, пробивающийся сквозь щели в заложенных столами окнах трактира.
Не раздумывая, Ахваз кинулся к трактирной двери и дёрнул её за ручку. Дверь не поддалась. Забыв обо всех возможных опасностях, подстерегающих там, за дверью, Ахваз, что было сил, стал колотить в неё, чем ни попадя.
— Откройте, это я, Ахваз! Я помощь привёл! Эй, живые, откройте! Я с пограничниками!.. Мы приехали вас спасать…
Пограничники, расчистив дорогу, въезжали во двор и присоединялись к Ахвазу.
Каждый вновь прибывший начинал стучать, крича что-нибудь ободряющее. От грохота и шума, поднятого у дверей трактира, с ближайших сосен осыпались снежные шапки.
— Отставить шум! — скомандовал Блавик. — Всем отойти от трактира! Кричать и стучать только Ахвазу!
В трактире долго не отзывались, потом чей-то усталый голос произнёс:
— Выйди на свет, против первого окна. Хочу посмотреть, что ты за Ахваз.
Солдат подчинился. Он подошёл к указанному окну и принялся подставлять лицо под слабые лучики света, стараясь доказать, что это именно он, Ахваз. Потом внутри загремело, упало что-то тяжёлое, и в открывшихся дверях появился маг-лекарь раттанарской дворцовой стражи Баямо, с перевязанной окровавленной тряпицей головой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1.

Ночь гибели королей стала самой тревожной ночью Соргона за последние пятьсот лет. Со времён междоусобицы налаженная жизнь соргонцев ещё ни разу не рушилась так вдруг, неожиданно и мгновенно. Люди, в массе своей — существа инертные, тяжело и неохотно воспринимающие перемены, что в личной жизни, что в жизни созданного ими общества. Кроме того, они недоверчивы, и смена стоящего у кормила власти, одного на другого, вызывает у них если не страх, то, во всяком случае, опасения. Часто — не беспочвенные.
Опасения эти вызваны необходимостью заново к чему-то привыкать, подстраиваться, опять приспосабливать свой жизненный уклад под желания нового правителя. Потому что он, новый, как оказывается, всегда лучше предшественника знает, как надо управлять и какими законами при этом пользоваться. Подобная самоуверенность правителя почти никогда не бывает правдой, и государство неизбежно переживает некий период лихорадочной трясучки, пока не переварит введенные в его управлении новшества. Отсюда вытекает элементарный вывод: чем чаще меняется руководитель страны, тем хуже чувствует себя государство, так как трясучка становится непрерывной и вытрясает из народа его благосостояние, а, значит, и всякое уважение к недееспособной власти.
Неоднородность человеческого общества никогда не являлась тайной. И нет большого секрета в том, что всегда существует некоторое количество людей, чья лояльность по отношению к государству, своим согражданам, в целом, и к близким соседям, в частности, в период стабильности общества гарантируется только наличием определённых ограничительных рамок, сдерживающих начал, в виде традиций, законов и общественного мнения. Смена власти ослабляет прочность этих рамок на время, которое необходимо правителю, чтобы понять, какие из них он оставит в целости, а каким — уготованы реформы. В это короткое время не устоявшейся власти проглядывает через оболочку благопристойности истинная сущность каждого индивида. Свободный от сдерживающих рамок, он легко превращается в хапугу, мародёра, бандита, а то и в убийцу-садиста. И не подвергшиеся подобной метаморфозе его знакомцы долго в непонимании качают головами:
— Что же это стряслось с нашим имярек? Какая муха его укусила? А такой был прекрасный парень!..
А прекрасный парень, словно всю жизнь ждал именно этого момента, вдруг срывается с цепи цивилизованного воспитания и оттягивается на окружающих по полной программе. Не всем жить в эпоху перемен — проклятие. Кто и рыбку ловит в мутной воде. Вдохновленный неизвестно каким по счёту чувством, он заранее знает примерное время своего выхода из тени, как узнаёт в толпе таких же по духу (или бездуховности) людей. Общество не успеет ещё закрыть раззявленный в удивлении рот, а у этих уже всё готово, всё схвачено, от чужих денег до чужих жизней, а то — и той самой власти, чьи самоуверенность и глупость разбудили дремлющее в людях зло.
Короли в Соргоне не бессмертны: никакая Корона не способна дать королю вечную жизнь. Но то были смерти обыденные, какие видит человек вокруг себя со дня рождения до последнего своего вздоха. Смерть короля не несла с собой никаких перемен, потому что новый король, получив от Короны память предшественника, просто продолжал его дело. Такая себе эстафета королей, где эстафетной палочкой была Хрустальная Корона. Короли умирали то в том королевстве, то в этом — и не менялось ничего, не происходило. Разве только портреты королей на монетах… Было у власти двенадцать королей, потом (некоторое время) — одиннадцать, и снова — двенадцать. К этому привыкли за пятьсот лет. Как привыкли считать королевскую власть гарантом стабильности в обыденной своей жизни. Теперь же было всё не так.
Одновременная смерть одиннадцати королей и четыре часа спустя — последнего, двенадцатого, была сама по себе событием неординарным. А тут ещё адепты Разрушителя, вещающие на всех городских площадях Соргона… Да свои прекрасные парни, которые уже делят вакантную власть… Головы у обывателей пошли кругом: чего следует ждать, чего следует опасаться? Страшат неизвестные перемены, и сбиваются люди в кучки — вместе, вроде, не так страшно. Кучки срастаются в толпы, и заполняются народом площади. Плотно, как сельди в бочке, грудятся люди у фонарных столбов и слушают, развесив уши, внимают крикунам Разрушителя.
Что, люди, боитесь? А как тут не бояться, если нет рядом никого, с кем привычно связан образ властей королевства: ни городских стражей, ни напыщенных баронов, ни пузанов из городского самоуправления, не говоря уже о министрах или советниках королей, конечно же, тех, кто не сопровождал своих монархов в Аквиннар.
Единственным в Соргоне городом, не перепуганным и не впавшим в панику, был Раттанар. Стараниями короля Фирсоффа и оставленной им в городе Коллегии, а также самообразовавшегося штаба квартальной охраны, город был превращён в единый военный лагерь, и во всеоружии ждал дальнейшего развития событий.

2.

Вдовая королева Магда проснулась через три часа: короткий сон, навеянный Верховной жрицей Матушки — Апсалой, восстановил силы королевы, и, если не вернул бодрость духовную, то физическую, во всяком случае, возродил.
Несмотря на раннее время, королевский дворец уже жужжал, полнился тихим шепотом. Раттанар, как раз, получил нового короля, и положение вдовы Фирсоффа стало неопределённым.
Чуткая к любым изменениям в атмосфере дворцовых интриг, королева сразу уловила в ней привкус недоброжелательства и злорадства. Что ж, её жизнь снова круто менялась, и не было ничего, что держало бы отставную королеву во дворце после смерти мужа. Разве что — долг. Пока новый король не прибыл в свою столицу, кто-то должен был следить за нормальной жизнью дворцового комплекса. Был бы здесь министр Двора Морон, эту работу исполнять пришлось бы ему. Будь он здесь, можно было бы собрать свои вещи, и сегодня, прямо сейчас, выехать из дворца. Но не оставлять же Двор на старшего лакея!
Хочешь, не хочешь, но хозяйские обязанности Магда не могла с себя сложить до приезда короля Василия. Не позволяли гордость и любовь к погибшему мужу. Нет, она не станет бежать из дворца, особенно сейчас, когда в стране творится неизвестно что, и какая-то, не малая, часть ответственности, возлагаемой на высшую в государстве власть, лежит и на ней, как на жене, теперь уже вдове, короля Фирсоффа.
Тогда, в библиотеке, она случайно подслушала, как муж назвал главную свою задачу: передать Корону преемнику и сделать как можно больше, чтобы облегчить ему принятие власти. Судя по всему, Фирсофф свой план выполнил, дав Раттанару нового короля. Она, Магда, должна вести себя не менее достойно, и передать королю Василию и дворец в полном порядке, и не раздираемый новыми интригами Двор.
— Одеваться! Немедленно одеваться! Девочки, где вы?
Из кресла поднялась Верховная жрица Матушки Апсала:
— Я отослала всех, чтобы Вам не мешали отдыхать, Ваше Величество. Позвать их?
— О, Апсала! Вы здесь! Как я рада вас видеть! Не надо, не зовите, я ещё в состоянии одеться сама. Не составите мне компанию в маленькой прогулке по городу?
Апсала не стала удерживать Магду в кровати:
— Вы собираетесь в город, Ваше Величество?
— Это необходимо. Люди должны видеть, что до приезда нового короля в Раттанаре существует законная власть, и действуют старые законы. К тому же у меня есть дело к нашим воинственным мужам, бдительно охраняющим столицу.
Королева говорила нормальным звонким голосом, одевалась спокойно и уверенно.
Осанка оставалась такой же гордой. Спина — ровной, и плечи — прямыми. И лишь глубоко запавшие глаза да почерневшие веки напоминали о тяжести трагедии, пережитой Магдой несколько часов назад.
Злорадные шепотки исчезли, словно их и не было, едва из королевских покоев вышла Магда в сопровождении Апсалы, и на растерянных фрейлин посыпались распоряжения. Не было, правда, обычных шуток, и голос королевы стал несколько резок, но фрейлины не обратили на это внимания. А и обратили — так чему же тут удивляться? Они бодро разлетелись по поручениям королевы, и большой дворец ожил, заворочался.

3.

Все нити управления жизнью столицы за вчерашний вечер и нынешнюю ночь как-то незаметно собрались в руках штаба квартальной охраны. Тусон тоже находился здесь, понимая, что командир должен быть один, и охотно предоставил себя и свои роты в распоряжение Вустера. Тесная комнатушка была полна народа: кто получал задание, кто докладывал, кто просто стоял и слушал, и внимательно наблюдал за происходящим, в ожидании приказа от Вустера или Тусона. Кроме них, из работников штаба здесь находился ещё пекарь Ферран: его за суетливость и длинный язык Вустер предпочитал не выпускать из виду. Остальные штабисты были заняты делами в городе или объезжали посты.
Приезд королевы в сопровождении Верховной жрицы и лейтенанта Илорина стал неожиданностью для работников штаба. Быстрее всех нашёлся Ферран: предложив женщинам сесть, он тут же стал выгонять посетителей:
— Погуляйте на улице, друзья. Если нам кто понадобится — позовём.
Комната быстро опустела, и, по знаку Вустера, за двери пришлось выйти и самому Феррану.
— С кем Вы желаете говорить, Ваше Величество? — спросил однорукий капитан, когда не осталось никого, кроме него, гостей и Тусона.
— С вами обоими, господа. Я не знаю, как вы распределили обязанности по защите столицы, поэтому оставайтесь оба. К вам у меня только один вопрос: что намерены вы предпринять, чтобы помочь королю Василию добраться до Раттанара?
— Но что мы можем сделать, Ваше Величество? Король Василий сейчас, по нашему мнению, скорее всего, находится где-то недалеко от скироно-аквиннарской границы, с той или другой её стороны. Это не меньше восьми дней пути с максимальной скоростью. Мы просто не в состоянии ничем ему помочь…
— Вы неправы, командор Тусон. Вы прекрасно понимаете, что без помощи со стороны, с нашей стороны, я имею в виду, ему никогда не пробиться в Раттанар. Вряд ли у него есть армия, и не думаю, что много людей уцелело из свиты моего мужа. Наша обязанность, господа военные, выслать навстречу королю достаточно сильный отряд под командой толкового офицера. Я понимаю, что войск у нас немного, но от своего предложения не отступлюсь: Раттанар имеет короля, и этот король должен попасть в своё королевство.
— Что Вы предлагаете, Ваше Величество?
— Я предлагаю отправить дворцовых стражей на поиски короля Василия. Их долг — защита носителя Хрустальной Короны, вот пусть его и исполняют.
— И кто же их поведёт, Ваше Величество?
— Разве у стражей нет командира? Или вы думаете, что лейтенант Илорин не справится? Мой муж всегда считал его человеком чести и доверял ему во всём. Не смущайтесь, лейтенант, я знаю, что говорю.
— Кто же будет охранять дворец и Вас, Ваше Величество?
— Тоже — нашли большую ценность! Моя ценность для Раттанара, господа, уже в прошлом. А ценность дворца не стоит сравнивать с ценностью жизни короля Василия. Для Раттанара нет сейчас ничего дороже, чем раттанарский король. Я напишу сопроводительное письмо для лейтенанта, в котором попрошу содействия в поисках и доставке в Раттанар тел моего мужа и бывшей при нём свиты. Но это не главная ваша задача, лейтенант. Просто с места гибели Фирсоффа вам будет легче начать поиски. Если не сможете одновременно доставить в Раттанар и Василия, и тела погибших раттанарцев, сосредоточьтесь только на помощи королю Василию. Вам ясно?
— Но, Ваше Величество…
— Не спорьте, лейтенант. Мой муж тоже одобрил бы такие ваши действия. Согласуйте детали, господа, а я возвращаюсь во дворец — писать письмо. И поторопитесь. Не теряйте зря времени. Идёмте, Апсала…

4.

Сула только что вошла к себе, вернувшись из комнаты Сальвы, от которой они с Огастой не отходили всю ночь. Верховная жрица Апсала полностью взяла на себя заботу о королеве, и освобождённые от обязанностей, фрейлины смогли всё своё время уделить страдающей по деду подруге. Теперь же Сула хотела переодеться, чтобы не выглядеть неряхой в глазах вернувшейся во дворец Магды.
Осторожный, даже робкий, стук в дверь оторвал её от выбора платья на этот день. Стук был незнакомый: подруги-фрейлины никогда не скреблись, в попытке не привлекать внимания, а стучали свободно, что называется, открыто или заходили вовсе без стука.
— Да-да, войдите! — и удивлённо пискнула, — Ой, - когда в комнату неуверенно вошёл Илорин.
— Я прошу прощения, дама Сула, за беспокойство, но мне необходимо поговорить с вами…
— Нашли время выяснять со мной отношения!..
— Я не собираюсь выяснять отношения с вами, да и нечего мне выяснять. Если бы не острая необходимость, я не стал бы обращаться к вам, зная ваш вздорный характер…
Очередная ссора между ними не состоялась, так как в это время, без стука, в комнату влетела Огаста с криком:
— Сула, ты уже готова? Знаешь, стражи уходят. Идём скорее смотреть… Ой, — теперь пискнула Огаста, и Илорин подумал, что «ой» — специальное фрейлинское слово. — Я не помешала? Ну, вы прощайтесь без стеснения, я подожду тебя внизу. Сула, шубку не забудь надеть — там очень холодно. Бр-р-р…
Только теперь Сула обратила внимание на походное снаряжение лейтенанта. Он сменил парадную, шитую золотом форму дворцовой стражи, на обыкновенный, серого цвета, военный костюм, на котором лейтенантские нашивки оказались единственным украшением, да и те — едва видны. Доспехи его были покрыты матовой эмалью такого же невзрачного серого цвета. Кроме обычного каждый день меча, на поясе Илорина висел длинный тесак в матерчатых ножнах. Из-за голенищ сапог выглядывали головки метательных ножей. Но руки были свободны и голы — без перчаток. Ни щита, ни шлема Сула не увидела.
— Вы уезжаете? Куда? Впрочем, это не моё дело. Да и знать мне совершенно не интересно, — фрейлина с нетерпением стала ожидать объяснений лейтенанта.
— Мы выступаем сейчас, вот только с вами договорю. Мои уже усаживаются в сёдла. Дама Сула… Тут такое дело… В общем, дама Сула…
— Ну… Говорите же! Что «дама Сула»? Что? Вы же солдат, лейтенант, и должны уметь выражаться по военному чётко. А вы мямлите, словно дитя малолетнее…
— Дама Сула…
— Опять! Давайте, наконец, перейдём к сути приведшего вас ко мне дела. А то «вашим» придётся ехать без вас.
— Если позволите, я сразу начну с главного. Дама Сула…
Фрейлина расхохоталась:
— Вы самый неуклюжий ухажёр из тех, кого я знаю.
Илорин окончательно смутился и густо покраснел. Ситуация становилась совершенно идиотской: у него и в мыслях не было ухаживать за Сулой. Не ему, простолюдину, увиваться вокруг баронской дочери. Да и симпатии она у него не вызывала. Так, жалость, смешанная с уважением. Кто хоть раз встречался с дамой Лендорой, баронессой Инувик, не мог не пожалеть её доведенную, до состояния бледной тени, дочь. За несколько дней, прожитых во дворце без надзора своей матери, Сула немного ожила, повеселела, но ей, по-прежнему, было далеко даже до прозвища «симпатичная».
Умна она была, несомненно, и лейтенант охотно поддерживал бы с ней приятельские отношения, если бы не Сальва с Огастой, озорные фрейлины королевы. Вмешательство обеих каждую его встречу с Сулой неизменно превращало в перепалку, в которой Илорин всегда терпел поражение. 
Похоже, что Сула неверно истолковала его визит, связанный с отъездом, и как теперь выкрутиться из неловкой ситуации, лейтенант совершенно не представлял.
Наконец, решившись, он сунул руку в карман и вынул оттуда свиток, запечатанный личной печатью короля Фирсоффа.
— Вот, возьмите, спрячьте. Я понимаю, что не должен к вам обращаться с подобной просьбой, но у меня нет другого выхода.
— Могу я узнать, что это за письмо?
— Да, конечно. В день отъезда в Аквиннар король Фирсофф вручил мне это письмо с указанием передать Её Величеству, когда я буду совершенно уверен в его гибели. Я понимаю, что шансов на то, что король ещё жив, очень мало. Но, пока никто не видел тела мёртвого Фирсоффа, я не чувствую себя вправе лишний раз огорчать королеву. Монеты — монетами, но вдруг… Вы понимаете меня? Я не имею абсолютной уверенности… Если я возьму письмо с собой, то оно может и вовсе не попасть по адресу.
— Но почему — я?!
— Потому что ваш отец предан королю, а у вас есть все основания быть благодарной королеве. Сначала я хотел доверить письмо сержанту Клонмелу (я оставляю его с двумя сотнями стражей охранять Её Величество), но он — тоже солдат. А случиться сейчас может всякое… Нет, надёжней вас я не нашёл никого.
— И, всё же, вы не объяснили, почему — я?
— Я не хотел говорить, но вы, рано или поздно, всё равно узнаете. Я убеждён… В общем, ваша мать, дама Лендора, она с теми, с нашими врагами… Как видите, вам ничего не угрожает, что бы ни произошло. А сейчас, извините, мне — пора.
— Постойте, лейтенант. Вы можете объяснить, куда вы едете? Согласитесь, что, рассказав мне… доверив мне так много, не имеет смысла скрывать остальное.
— Наверное, вы правы, дама Сула. Мы едем искать наших королей: и живого, и, предположительно, мёртвого…
— Это опасно?
— Откуда мне знать, госпожа? Может быть, не опасней, чем здесь. Но рисковать посланием короля я не хочу, не имею права.
— Больше вы ничего не хотите мне сказать?
— Благодарю за ваше согласие, госпожа. Прощайте.
— Лейтенант, стойте! Если вам нечего сказать мне, то это не значит, что и мне нечего сказать. Я приняла на себя порученное вам дело — сберечь и вручить письмо. Так, хотя бы выслушайте меня.
— Говорите, госпожа, я слушаю.
— У меня никогда не было ухажёров, лейтенант, не верьте. Из-за моей матери от меня шарахаются даже охотники за приданым. Вы — первый молодой человек, который заговорил со мной не по обязанности на баронском приёме, а просто так, по-человечески. То, что у меня не было ухажёров — не беда. Беда в другом — у меня никогда не было друга или подруги, всё равно. Даже не друга — просто близкого мне человека. Я не люблю свою мать: она внушает мне страх. Ужас всегда охватывает меня при звуке её голоса. Отец, сколько помню, был ко мне равнодушен, и я не испытываю горя, подобно Сальве, дед которой, как и мой отец, сопровождает короля Фирсоффа. Единственное чувство, которое у меня вот здесь, — Сула положила руку на сердце, — это ещё больший страх перед той властью, которая окажется в руках моей матери после смерти отца. В роду Инувиков нет ни одного человека, способного хоть как-то сдерживать ненависть баронессы к людям. А у меня не остаётся даже призрачной надежды на защиту. Разве, что — королева. Но и она — всего лишь женщина, которая сама нуждается в защите, потому что положение её неясно. У Раттанара новый король, и Её Величество теперь только одна из подданных Короны. О боги, как же я одинока перед своим страхом! Даже на Огасту и Сальву я не смею надеяться: у них совершенно нет времени для меня. Обе безумно влюблены, и вот-вот обзаведутся семьями. А тут ещё и вы уезжаете… Лейтенант, я счастлива вашим доверием, и я не подведу вас. Но и вы не подводите меня — возвращайтесь. Умоляю вас, возвращайтесь. Помните, что вас здесь ждут. Что я вас жду: мне больше не на кого надеяться. Видите, я не прошу от вас многого. Возвращайтесь… А я… Я буду молиться, чтобы с вами ничего не случилось… — немного поколебавшись, она неловко чмокнула Илорина в щёку.
Лейтенант откланялся в полном смятении и вышел, почти выбежал из комнаты фрейлины.
Позже, стоя на дворцовом крыльце рядом с Огастой, Сула, на вопрос той, объяснился ли Илорин ей в любви, ответила:
— Нет, это, наверное, я объяснилась… — и вдруг заплакала, когда последний всадник из уходящего отряда скрылся между домами, и Дворцовая площадь опустела.

5.

После ухода дворцовых стражей на поиски короля, в штабе квартальной охраны собрался военный совет, на который были приглашены и члены Коллегии. Совет проводил капитан Вустер при полной поддержке командора Тусона.
— У нас совсем не осталось конницы: две сотни всадников роты Водяного, пятьдесят — у капитана Ланса в роте Матушки (спасибо Верховной жрице), да неполная сотня, набранная Ларнаком. Но кони у Ларнака почти все никудышные, не рысаки — ездовые лошадки, не знающие седла. Оставшихся дворцовых стражей я не считаю — их и так едва хватает на охрану дворца и Её Величества, — Вустер поскрёб изуродованную половину лица, — Чешется, зараза! Как с холода в тепло зайду — зудит, спасу нет. Что будем делать, господа?
— Попробуйте смазывать жиром, капитан.
— Что?! Каким жиром?! При чём тут жир? А-а… Да я не о лице, я о коннице. Мы теряем провинцию, господа. У меня создаётся такое впечатление, что размеры королевства сжались до территории, контролируемой нашими разъездами. Столица и окрестные сёла. И ничего — больше. Илорин привезёт короля, а править ему будет нечем. Позор на наши головы, если мы не сохраним королевство. Джаллон, что докладывают ваши люди?
Меняла ответил не сразу. Подумал, вздохнул. Взглянул на нетерпеливо-ждущие лица сидящих вокруг штабного стола людей, и только тогда произнёс:
— Капитан, по-настоящему тревожное положение сложилось только в районе Бахардена и Кумыра. Оттуда я, до сих пор, не имею никакой информации. Ни один из моих людей не вернулся и не прислал весточки. Как в воду канули… Не знаю, что и думать. Привлечь бы к делу дорожные патрули, но к ним, как и к городским стражам, у меня доверия нет.
— А моя дружина, капитан?! Почему не посчитали её? Вот вам ещё сотня всадников!
— Мы не можем использовать вашу дружину, барон Геймар. Раз мы не знаем, кому из баронов можно всецело доверять, вам тоже лучше оставаться в стороне. Не хотелось бы обидеть кого-либо из них необоснованным отказом от его помощи или бездоказательным подозрением. Лучше сделайте так, чтобы бароны некоторое время не вмешивались. Например, вы всегда можете сказать, что главная задача дружины — охрана сеньора, а вовсе не участие в каждой заварушке. К слову барона Геймара прислушаются — не зря же вас который год выбирают главой Дворянского Собрания.
— Как оказалось, капитан, я недостаточно хорошо знаю своих избирателей. Досадно, что не могу вам назвать надёжных баронов. А это распыляет наши силы из-за необходимости наблюдать за ними за всеми…
— Я не понимаю, господа, — заговорил Рустак, королевский прокурор (и глава Коллегии согласно с указом короля Фирсоффа), — почему вы так сильно озабочены отсутствием верховых лошадей? Да их в городе полно! Каждый уважающий себя горожанин имеет верховую лошадь, а то и несколько. У меня самого три прекрасных жеребца, которых хоть под седло, хоть в сани, и крапчатая кобыла, на которой я приехал сюда. Коллегия может мобилизовать лишних лошадей… Издадим указ, и будем формировать конную группу из горожан, а для начала заменим одров Ларнака. Я готов предоставить двух своих коней. Потрясём Храмы — в их конюшнях, каких только лошадей не отыщется!
— Будут жалобы… Да и одобрит ли король Василий наше самоуправство?
— Нам не нужно одобрение короля Василия: прочтите внимательно указ. Я захватил его с собой. Вот, читайте! — Рустак бросил на стол свиток. — Там сказано, что полномочия Коллегии действительны до возвращения в Раттанар короля, но не указано его имя. Король Фирсофф был мудрый человек, господа. Наши действия будут вполне оправданы и вызваны только крайней необходимостью. Что же касается жалобщиков, то мне кажется, что лучше быть недовольным, но живым, чем довольным, но мёртвым. Так им и разъясним.
Прокурора было не узнать. Ещё вчера, до гибели королей, совершенный мямля, сейчас он преобразился: лицо стало жёстким, а глаза колючими и холодными. Таким он бывал в суде, когда требовал смертного приговора. Почувствовав удивление собравшихся от резкой своей перемены, прокурор счёл необходимым пояснить:
— Нарушен закон, господа: убиты короли. Когда надо защищать закон — я знаю, что нужно делать.
— Мне кажется, господа, — заговорил Маард, глава Совета Городов и третий, вместе с Рустаком и Геймаром, член Коллегии, — Мне кажется, что мобилизация лошадей должна проводиться не по указу Коллегии или не только по нему. Необходимо обращение королевы Магды к народу с объяснением причин этой мобилизации. На призыв королевы горожане откликнутся охотнее, чем на наш указ. К тому же это позволит нам разместить конную группу в казармах дворца и использовать для неё дворцовые конюшни. Других помещений нам, всё равно, не отыскать.
— Но королева?! Согласится ли она? Да и обращаться к ней сейчас, сразу после гибели мужа… Как-то неловко, господа…
— Разве, барон Геймар, королева не доказала нам уже, что вполне дееспособна и в здравом разуме, настояв на отправке дворцовых стражей на помощь королю Василию? — в разговор вступил оружейник Гечаур, член штаба квартальной охраны.
— Да простят мне господа из Коллегии, но для нас, простонародья, истинным воплощением власти в Раттанаре остаётся королева Магда. По её слову горожане поднимутся все как один, чего не даст никакой указ Коллегии. Глава Маард прав — следует попросить помощи у королевы. И послать к ней с нашей просьбой нужно кого-нибудь из горожан: пусть знает, что Раттанар горюет вместе с ней, и по-прежнему любит её и верен Короне.
— Правильно, Гечаур! — поддержал оружейника кузнец Бофур. — Мы создавали квартальную охрану для защиты не только своих домов, но и для защиты самой королевы. Кому же, как не нам, и обращаться к ней за помощью… Хотя слово «помощь» мне не нравится. Мы не беспомощные дети, и делаем с Её Величеством одно дело — служим Короне и Раттанару. Во дворец с нашими предложениями должны поехать вы, Ахаггар. Вы — уважаемый купец, да и дочь ваша — фрейлина королевы: у вас с Её Величеством получится вполне дружеский разговор. Ну, и, конечно же, Рустак, как представитель Коллегии. Ваша решительность, господин королевский прокурор, поможет убедить королеву, если у Её Величества возникнут какие-либо сомнения.
Маленький непоседливый Ферран вскочил с места и двинулся вокруг стола, цепляясь не по росту большим мечом за стулья сидящих у стола людей. Привычка эта — носиться вокруг стола всякий раз, когда толстый пекарь начинал волноваться — вызывала у Бофура, не любившего суеты, лёгкую досаду на несдержанность товарища. Вот и сейчас кузнец не смолчал:
— Сядь, Ферран! Или бегай в другую сторону: твой меч уже ободрал у нас все стулья. Нам, что же, менять мебель через каждые два-три заседания штаба?
Ферран остановился, возмущённо надул щёки и выкрикнул в лицо обидчику:
— А кто?.. А кто командовать?.. Кто ими командовать будет?
— Конечно же, ты, — невозмутимо ответил кузнец. — Больше некому.
Тусон наклонил голову, чтобы не было видно его улыбки. Вустер, с той же целью, отвернулся к окну. Остальные тоже, кто как, постарались скрыть свою насмешку над воинственным Ферраном. Один только Геймар, улыбаясь во весь рот, смотрел на пекаря, готовый рассмеяться в любой момент. Тот ничего не заметил, озадаченный серьёзностью тона Бофура и связанной с его словами безрадостной перспективой.
— Нет, я не смогу. Поручайте мне любое другое дело, только не это. Командовать я ещё, так-сяк, сумею, но ездить верхом… Не привычен я к седлу, братцы, — взмолился пекарь. — Ежели я так уж вам в командирах нужен — ставьте меня на пехоту…
Дружный хохот был ответом на его просьбу, и довольный Ферран, поняв, что седло ему в ближайшее время не грозит, уселся на своё место.
— А, в самом деле, кто ими командовать будет? — повторил вопрос пекаря Рустак. — Кто-нибудь из ваших офицеров, командор?
— Не думаю. У меня нет свободных офицеров для этого дела. К тому же, я не вижу смысла смещать Ларнака: он начал формировать городскую конницу, пусть и остаётся её командиром. Ядро у его отряда хорошее — его друзья из «Костра ветерана»…
— Ну, да, забулдыги и трактирные пьяницы. Да и какой из Ларнака командир? Одноногий калека и трактирщик — вот кто такой Ларнак!
— Действительно, барон, какой из калеки командир, — Вустер снова почесал изуродованную, левую, сторону лица и повернулся к Геймару боком, демонстрируя ему пустой, левый же, рукав. — Одно я вижу неудобство для города Раттанара в назначении командиром Ларнака…
— …Что закроется трактир? — понимающе подхватил Тусон. — Да, это, и в самом деле, будет страшная потеря для города.
Геймар смутился: сказав бестактность при искалеченном капитане Вустере, он понимал, что извинения станут ещё большей бестактностью. Маард с интересом наблюдал за конфузом своего политического соперника, но без обычного для их отношений злорадства. Сам же капитан, выдержав паузу, как хороший комедиант, сказал:
— Ладно-ладно, барон, не тушуйся. Чего только не ляпнешь, не подумав. Будем считать, что я ничего не слышал…
Барон еле удержался от ответной грубости: с этими старыми вояками приходилось всё время быть настороже. Одного поля ягоды: что Вустер, что Тусон, что сгинувший где-то вместе с королём Фирсоффом капитан Паджеро, совсем недавно грозивший барону вызовом на поединок.
— Я так понимаю, что ваших конников, командор, вы в городскую конницу не отдадите? — Рустак поторопился возобновить обсуждение насущного вопроса, чтобы прекратить зарождающуюся ссору между Геймаром и Вустером. Барон с радостью принял помощь прокурора:
— Да-да, командор, разъясните нам ваши соображения.
— Соображения мои, господа, просты: мои конники — солдаты регулярной армии, и таковыми останутся, чтобы не произошло. У Ларнака же отряд — временно набранный из добровольцев, и может быть распущен, когда в нём отпадёт необходимость. Возможно, даже сразу по возвращении в Раттанар короля Василия. Поэтому храмовых лошадей я бы хотел оставить у себя, в своих ротах: служители и раньше предлагали мне помощь в формировании конных сотен.
— А каково прошлое Ларнака? Где он получил ранение?
— Ларнак был оруженосцем у барона Тандера, на побережье, и известен среди заградителей, как человек редкой, я бы даже сказал, отчаянной храбрости. Ранен был в бою с гоблинами, когда принял команду над пятью сотнями заградителей вместо убитого лейтенанта, чем и решил исход сражения. Ему можно довериться, господа. Он — не подведёт.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1.

Внутри постоялого двора «Голова лося» работа шла полным ходом: пограничники, закрепив факелы по всему частоколу, разбирали тела погибших. Длинный ряд раттанарцев уже стал шире трактирной стены, у которой их начали выкладывать ещё сами раттанарцы после первой, отбитой, атаки, и это не понравилось лейтенанту Блавику:
— Кладите второй ряд у них в ногах, ребята. Нехорошо как-то оставлять павших на открытом месте. Короля Фирсоффа нашли? Нет? Ищите! Ищите же!
Баямо и лекарь пограничников тщательно осматривали каждого раттанарца в поисках хотя бы малейших признаков жизни. Но тщетно: ни огонька, ни искорки тепла ни в одном из тел.
— Раны и мороз — вот в чём дело. Раны и мороз… — Баямо в досаде сжал кулаки. — Неужели тот десяток раненых, что в трактире, да вы пятеро — это всё, что от нас осталось?
Ахваз, с надеждой следивший за каждым движением лекарей, вместо ответа пожал плечами: ему-то, откуда знать?
— Если бы я не провалялся всё это время без сознания, может и спас бы кого, — продолжал ругать себя и оправдываться Баямо. — Но я только пришёл в чувство, и единственное, что успел, услышав топот ваших коней — заложить дверь трактира…
— Вам не в чем винить себя, — прервал мага Блавик. — Разве эти враги и эта зима — ваших рук дело? Нет-нет, не сюда, кладите дальше. Здесь, в середине, оставьте место для короля.
— Вы правы, лейтенант: и враги, и зима — не моих рук дело. Но что, если они объединятся снова, и на этот раз против вас и вашего отряда?
— Может быть, но мы готовы к этому.
— Не лучше ли поторопиться с вывозом раненых? — подсказал лекарь пограничников.
— Я не могу забрать раненых, а остальное бросить, как есть. Да и перевозить их ещё рано, наверное. Что скажете, маг?
— Баямо, лейтенант, меня зовут Баямо. А раненым нужны хотя бы сутки покоя, и то, если найдётся какой-нибудь маг мне в помощь. Сам же я провожусь с ними несколько дней… Вы не обижайтесь, коллега, но ваши методы не столь эффективны…
— Я понимаю, — грустно ответил лекарь пограничников. — Но что сделаешь, если магических способностей нет. Лечу, как умею…
— А этот, похоже, жив!
— О, боги! Утыкан стрелами, будто подушечка иголками!
— Берите осторожнее!
— На плащ его кладите, на плащ!
— Капитан Паджеро… — едва слышно прошептал Ахваз, но раненый, казалось, расслышал. Он открыл ясные, не замутнённые болью и бредом глаза, и, узнав разведчика, медленно проговорил:
— Ахваз… спасай… Гонца… Бальсар… Гонец…
После чего снова бессильно обвис на руках пограничников.
У солдата словно крылья выросли за плечами. Подавленный своим опозданием и картиной побоища на постоялом дворе, насмотревшись на ставшие вдруг чужими лица своих сослуживцев, в посмертных чертах которых он со страхом узнавал то одного, то другого, Ахваз совсем пал духом. Таково свойство выживших — чувствовать свою вину перед мёртвыми. А теперь — новое задание капитана, и снова — только ему посильное.
Прежде всего — расчёт времени. Фирсофф погиб не более, чем полтора часа назад. Значит, с момента ухода Бальсара прошло и того меньше. Бой на постоялом дворе закончился чуть больше часа назад! Да, чуть больше часа назад!
Ахваз посмотрел, как унесли в трактир Паджеро, как извлекли из груды тел прикрытое ранее капитаном тело короля Фирсоффа и, не в силах сдержаться от осенившей его догадки, выкрикнул всем, кто оказался рядом — и магу-лекарю Баямо, и лейтенанту Блавику, и лекарю пограничников, имени которого так и не узнал:
— Они добивали раненых!
И повторил ещё раз, громче и понятнее:
— Мороз и раны — это не всё. Живых нет, потому что они добивали раненых.
Бой-то кончился всего час назад…
Лейтенант с интересом ждал, какие ещё соображения выскажет этот перемазанный болотной грязью юнец (у Блавика были все основания называть Ахваза юнцом: самому лейтенанту было уже сорок три года). А откровения посыпались из Ахваза одно за другим, словно рухнула стена, державшая его разум в заточении. Как оказалось, ни одна деталь, ни одна подробность сражения на постоялом дворе, не ускользнули от раттанарского разведчика.
— Здесь был ещё кто-то, кроме этих оборванцев, — Ахваз кивнул на трупы лысых, которых пограничники сносили к частоколу. — Вот здесь, здесь, здесь — да этих следов полно — лежали другие… А теперь их тел нет… И лысые… У них, ни у кого, я не вижу лука. Только дешёвый меч, и никакого другого оружия. Подбирали, я уверен, лучников.
— Может, раненых?
— Нет, не думаю. Тут был убитый. И тут тоже… А этот — наверняка: столько крови вытекло. Они подобрали часть своих убитых и увезли: вот и следы саней, смотрите…
— А Гонец? Как думаешь, он у них?
— Нет, для Гонца был только один путь: через конюшни, оврагом и дальше, в лес. Там и надо искать следы Бальсара.
Способ, каким Гонец покинул постоялый двор, Ахваз указал правильно. Чтобы убедиться в этом, достаточно было бегло осмотреть конюшни: дыра в стене, проделанная Бальсаром, выводила в овраг, и Ахваз, сопровождаемый сотней спешенных пограничников, побежал по проложенной Гонцом и погоней тропе.
— Велика ли погоня за Гонцом? — спросил пожилой сержант, которого Блавик назначил командиром сотни. — Сколько врагов поджидает нас впереди, на этой тропе?
— Человек пятьдесят, не меньше. Это уже не тропа — целая дорога. Вон как натоптали…
— Одному от пятидесяти не уйти, разве, что солдат хороший…
— Бальсар не солдат. Он строитель, маг-зодчий, и старый, как весь наш мир.
— Тогда я ему не завидую: не уцелеет… Успеем ли?..

2.

Погоня гнала Бальсара, как волчья стая гонит оленя, расчётливо и неумолимо.
Судя по всему, преследователи хорошо знали этот лес. Их следы то рассыпались по лесу в широкую цепь, то снова сходились к Бальсаровым следам, стремясь заступить ему дорогу. Магу пока везло: он избегал ловушек и невредимым уходил от наскоро организованных засад.
— Они гонят его к реке, — сержант задержвлся, восстанавливая дыхание. — Если выгонят на обрыв Искристой — пропал твой Гонец.
— Вы хорошо знаете эти места, сержант? — Ахваз обтёр лицо снегом, чтобы согнать сонливость. В снегу попалась небольшая льдинка, и раттанарец расцарапал себе щёку. — Может нам удастся где-нибудь сократить дорогу и перехватить погоню раньше, чем они догонят мага?
Разведчик очень устал и держался только на одном самолюбии. На самолюбии и кипящей внутри, где-то у самого сердца, обиде на несчастье, случившееся с его сослуживцами. Обиде отчаянно злой, но всё же не ставшей ненавистью: ненависти ещё предстояло прорасти. И нужно для этого было всего лишь немного времени и лицо врага. Живое, нормальное лицо врага, а не жуткая, вызывающая отвращение, лысая и безбровая, потерявшая даже ресницы с век, рожа. И был этот враг недалеко: где-то впереди он двигался по следу Бальсара и сам оставлял легко читаемый след, ложащийся перед Ахвазом на снег широкой дорогой мести.
— Как тебе сказать, Ахваз? — сержант глотнул из фляги, и на следопыта пахнуло дешёвым вином. — Эти места — охотничьи угодья барона Фалька, а я никогда не числился среди его егерей. Граница с Аквиннаром проходит по дальнему берегу Искристой, но он совершенно для нас недоступен. Солдаты с нашей заставы изредка осматривают этот берег реки, где позволяет местность, и только с разрешения главного лесничего барона. Я участвовал в таких осмотрах раз десять, наверное…
Сержант склонился над участком нетронутого снежного наста и стал кинжалом вычерчивать карту:
— Гляди, Ахваз! Вот — Искристая. От Аквиннарской границы она почти на день пути зажата между двух высоких обрывов. Ты, наверное, заметил, что мы понемногу поднимаемся вверх… — Ахваз согласно кивнул. — Болото, Гиблая Топь, через которую ты прошёл, вот здесь, в котловине. Оно отделено от реки горной грядой. Мы уже правее гряды, и до реки у нас не будет никаких препятствий. Но сократить путь… Я не знаю как — Ваш маг петляет, словно заяц, и где его прижмут к реке… Нет, мы не сократим… Тут бы не промахнуться, основной след не потерять…
— Не потеряем, сержант: они так наследили, что даже с коня, на полном скаку, с этого следа не собьёшься. Я другого боюсь: не напороться бы нам самим на засаду. Впереди нас — с полсотни врагов… А если кого-то послали на перехват Бальсару? Конных послали… Дорога или просека к реке есть?
— Барон не любит, когда пугают его дичь. В этот лес, кроме егерей, никому ходу нет…
— Совсем никому ходу нет, — подначил сержанта Ахваз некоторое время спустя, когда пограничники добрались до поляны с догоревшим костром. Рядом с кострищем вывернул потроха распоротый бурдюк из-под пива, покрывшего наледью снег вокруг бурдюка. Ахваз сунул руку в пепел:
— Ещё тёплый… А это что?! — он вытащил из кострища почти сгоревший черенок стрелы с обугленным наконечником. Металл наконечника на острие был смят, сплющен. Ахваз послюнил палец и стёр с металла копоть. — Похоже, у Гонца появился союзник, и этот союзник — гном. Так смяться стрела могла только о гномью кольчугу…
— Гномью кольчугу любой купит — были бы деньги.
— Такую — вряд ли… Да и следы вокруг костра от гномьих сапог. Покрой их обуви ни с чем не спутаешь. И шаг невелик, сержант, а весу у него не меньше, чем у вас: смотрите, как следы глубоко вдавились.
— Гном не станет вмешиваться в дела людей.
— У этого, видимо, не было выбора. Стрелу я нашёл в золе. Значит, стреляли по гному сразу, как увидели его…
— Если гном принял сторону Гонца, это можно считать редким везением — гномы никогда не отступают от принятых решений. Число преследователей сильно сократится, когда они догонят гнома.
— Гном — гномом, но и наша помощь будет не лишней.
— Ты прав, Ахваз, надо торопиться. Даже закованному в броню гному не выстоять против пятидесяти…

3.

Прошло почти четыре часа после ухода из «Головы лося», прежде чем пограничники догнали убийц короля Фирсоффа. Догнали у подножия горы, единственной на этом берегу Искристой. Гора торчала впереди, словно чирей на интересном месте, касаясь высокой обледенелой вершиной усыпанного звёздами неба. Лишённая всякой растительности — по мимолётному капризу самой Природы — она производила на зрителя странное впечатление своим неестественно голым видом среди густого, в мохнатой хвое, леса.
Сержант приказал на открытое место не выходить: нужно было время, чтобы дождаться отставших и восстановить дыхание, сбитое многочасовым бегом по снежным сугробам. И пограничники остановились у крайних сосен, с удивлением наблюдая возню на пологом склоне горы: на свежем оползне суетились солдаты, подгоняемые офицером в богато украшенных золотом доспехах. Солдаты разбирали завал, более крупные камни скатывая по склону, а мелкий щебень — разгребая руками в стороны. Командир в золочёных доспехах неустанно жестикулировал, гневно надрывая свои голосовые связки:
— Пошевеливайтесь, дети ленивой сучки! Живее! Живее! Кто первым докопается до Гонца, получит два золотых! Обойдётесь без лопат: пока их дотащат сюда через лес, да по такому снегу — весь день пройдёт. Я не желаю столько ждать!
Уже скоро рассвет — а дело всё ещё не сделано…
— Твой маг, Ахваз, спрятался в пещере и завалил вход. Значит, Корона ещё цела, — сержант огляделся. — А вот и работа гнома, — он кивнул на нескольких, накрытых плащами, мертвецов у подножия горы. — Молодец гном, на славу потрудился! Какие будут предложения, Ахваз?
— Атаковать, конечно же, сержант. Слишком быстро они расчищают завал, вот-вот докопаются…
— Атаковать?! Я приму под защиту твоего Гонца, но не стану вести боевые действия, Ахваз. Не мне, сержанту, начинать войну. Попробуем уладить миром. К тому же, мне знаком голос их командира. Баронет Фальк, собственной персоной… Редкая, должен сказать, гнида… Ни кому не советую сталкиваться с этой семьёй, а с баронетом — в особенности.
— Я думал, мы догоняем убийц короля, чтобы наказать их! — у Ахваза задрожали от возмущения губы: не ожидал он от сержанта такого равнодушия к судьбе своих сослуживцев. — Убийцы королей, сержант — преступники по законам любого королевства. Вашего короля Шиллука тоже убили…
— Те, кто перед нами, нашего короля не убивали: им никак не поспеть сюда из Аквиннара. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Поэтому обвинения в государственной измене и мятеже им не предъявишь, — сержант отпил из фляги и протянул её раттанарцу: ему было неловко перед этим мальчишкой, берущим след не хуже охотничьей собаки. — Что же касается «Головы лося», то вину баронета должен определять суд. Мы видели последствия, но не знаем причины произошедшего… Вот, если бы они сами на нас напали…
— Сейчас нападут, сержант, — Ахваз глотнул сержантского вина и, вернув флягу, шагнул на открытое место. — Эй, баронет! — закричал он, едва его заметили люди Фалька, — Да-да, я тебе говорю, молокосос, — это слово прозвучало у Ахваза как-то очень обидно для баронета, который был лет на десять старше разведчика. — Насилу тебя догнал. Ну, и горазд же ты бегать от раттанарских солдат! Что ты жмёшься в толпе, как нашкодивший кот? Иди ко мне — ответ держать!
— Застрелите его кто-нибудь! — баронет от наглости Ахваза не сразу обрёл дар речи. — Ну-у!!! — обернулся он к своим солдатам.
— Этот наглец не сам, господин… — один из солдат кивнул на появившихся из леса пограничников. — И их намного больше, чем нас…
Баронет скрипнул зубами, подавляя вспышку гнева: события получили неожиданный поворот, сразу и не сообразишь как себя вести. Появление здесь, в глухом лесу, столь большого отряда недружественно настроенных солдат, могло сорвать так удачно начавшуюся операцию. Падение моста через Искристую давало возможность получить хотя бы одну из Хрустальных Корон для изучения. На этом настаивал Человек без Лица. И добыть Корону должен был именно он, баронет Фальк. Поручение трудное, но вполне выполнимое. Зато, какие оно давало перспективы… А тут вдруг случилась незадача: посторонние люди… Много посторонних людей…
Фальк искал решение, между делом привычно понося площадными словами нарушителей границ своего поместья:
— Убирайтесь вон из моих владений, мерзавцы! Вам что, на виселицу не терпится, сволочи? В этом лесу деревьев на всех хватит! Вот, погодите, я с вами уже разберусь!..
Угрозы баронета особого успеха не имели: всем было ясно, что они не выполнимы, по крайней мере, сейчас. Но крики Фалька слушали обе стороны с благожелательным интересом: усталость ни в ком не вызывала стремления к драке, за исключением, может быть, одного Ахваза. Разведчику не нравилось нежелание сержанта ссориться с баронетом, хотя он прекрасно понимал, что последствия стычки с одним из местных магнатов для пограничника могут оказаться весьма неприятными. Сержанту было позволительно не лезть на рожон: в свите короля Фирсоффа не было ни одного его соотечественника, и баронет оказывался пусть и гнусным, но всё же земляком. А для Ахваза в ней, свите, не было иностранцев.
Полторы сотни мёртвых подданных раттанарской Короны на окровавленном снегу постоялого двора — это полторы сотни причин не дать баронету избежать наказания прямо здесь, у подножия лысой горы, скрывшей в своих недрах раттанарского Гонца с Короной.
Ахваз изо всех сил надрывался, стараясь перекричать Фалька, и добился, таки, своего. К словам раттанарца стал прислушиваться и сам баронет, временами прерывая поток ругани в адрес непрошенных визитёров.
— …Ты, баронет, сплошное недоразумение, — вещал Ахваз уже в полной тишине. — Любой человек, совершивший преступления, подобные твоим, давно либо принял бы вызов, либо сдался. Если он настоящий мужчина и привык отвечать за свои поступки… Ты же стоишь, как ни в чём не бывало, хотя руки твои по локти в крови убитых сегодня ночью раттанарцев… — при этих словах все дружно поглядели на нервно сцепленные пальцами руки Фалька. Он тоже не удержался и бросил вороватый взгляд на свои ладони. — Вот ты себя и выдал, убийца! — закончил обвинения Ахваз.
Сержанта не сдержали даже опасения перед грядущими неприятностями. Он захохотал, весело и зычно, на весь притихший лес: баронет, убедившийся, что его провели с помощью детской уловки, выглядел круглым идиотом. Пограничники поддержали своего командира, и Фальк в бешенстве заметил ухмылки и на лицах своих людей. Волна ненависти смыла остатки осторожной сдержанности, и ответ баронета Ахвазу был больше сходен с рёвом дикого зверя, чем с человеческой речью:
— А-а-а!!! Неумытый мальчишка! Бастрюк! Нищее отродье! А-а-а! Ты мне угрожать! Да я тебя!.. Да ты мне!.. А-а-а! — сняв шлем, он принялся отстёгивать забрало. — Круг!.. Расчистить нам круг!.. На куски порежу!.. Смертный бой!.. Только смертный бой!..
— Смертный бой, — согласился Ахваз, едва увидел холёное, высокомерное, полное ненависти лицо баронета… Лицо врага… И ответная ненависть зажглась в его сердце… Ненависть, способная убивать…
С тех пор как человек научился не только чувствовать, но и понимать свои чувства, и развил их наряду с другими знаниями, оттачивая умение чувствовать до уровня искусства, мастерство ненависти сопутствует всем его начинаниям. 
Ненависть проявляется у разных людей по-разному. Кому-то гнев бьёт в голову, отбирая остатки осторожности и разума, и заставляет его совершать поступки безумные, опасные и для него самого, и для неповинных ни в чём окружающих. Он становится тогда похожим на разъярённого быка, который, несмотря на всю свою дикую силу, проигрывает более слабому, но ловкому и хитрому человеку, и получает либо кольцо в нос — чтобы не рыпался, либо превращается в ароматное жаркое на столе у победителя. Эта ненависть — тупая, и именно она клокотала сейчас в баронете Фальке.
Другой, напротив, начинает просчитывать каждый свой шаг, использовать каждую возможность для подготовки хорошо организованного завершающего удара. Он делает всё, чтобы не упустить, не утратить ни одного шанса в своей мести. Но тщательная подготовка, бывает, растягивается на годы, и короткой человеческой жизни тогда не хватает для достижения цели. Эта ненависть — осторожная.
Бывает ненависть и трусливая, и мелкая, и подло-пакостная, но о них говорить не хочется. Без сомнения, разновидностей ненависти столько же, сколько существует видов человеческих характеров.
Ненависть, внезапно овладевшая Ахвазом, была происхождения благородного и шла она от юношеской чистоты помыслов, не ведающих корысти или расчета, из желания остановить зло, пусть даже ценой собственной жизни, и из любви к погибшим своим товарищам. Беда, постигшая свиту короля Фирсоффа, обрела, наконец, в глазах разведчика конкретные очертания. И были эти очертания лицом баронета Фалька.

4.

Поединок оказался неравным и потому коротким. Превосходство в мастерстве владения мечом у Фалька было настолько явным, что сержант-пограничник только тяжело вздохнул «Э-эх!». Он и дальше наблюдал за боем, но уже в надежде подметить у баронета какой-нибудь подлый приём или нарушение правил, чтобы вызвать его сразу после смерти Ахваза. Фальк, к тому же, постарался занять позицию выше по склону, чем и вовсе не оставил разведчику никаких шансов.
Две-три атаки баронета раттанарец ещё сумел отразить, но четвертый выпад достиг цели: лезвие меча, распоров нехитрую армейскую кольчугу Ахваза, вошло ему в грудь. Фальк остановился, с насмешкой глядя, как раненый противник, теряя силы и истекая кровью, всё ещё пытается дотянуться до него своим мечом.
Растягивая удовольствие от вида беспомощного врага и, красуясь перед зрителями своей ловкостью, баронет обежал Ахваза и стал у него за спиной, издевательски крикнув:
— Я здесь!
Раттанарец неловко развернулся и потерял равновесие, опёршись на меч в попытке устоять. Баронет лёгким ударом выбил эту опору, и Ахваз свалился, ничком, к его ногам. Нет ничего легче, чем убить человека. Каждый без труда вспомнит множество случаев, когда смерть человека была легка и на удивление нелепа. Расцарапал, например, человек палец, и ждут его либо столбняк, либо сепсис, либо ещё какая-нибудь зараза с тем же — смертельным — исходом. А то — оступился, сходя с лестницы, и этого бывает достаточно, чтобы порвать тоненькую ниточку жизни. Да и на ровном месте упавший человек, бывает, умудряется свернуть себе шею.
Нет ничего труднее, чем убить человека. Можно назвать массу людей, чья смерть была бесконечно долгой или не наступала вовсе. В определённый момент времени не наступала. Каждому известны исторические примеры живучести человека, многие могли и лично наблюдать невероятную жизнестойкость хрупкого человеческого тела, когда ни количество ран, ни их тяжесть, не способны остановить человека, идущего к какой-либо цели. Почему один человек так легко сдаётся и гибнет от сущего пустяка, а другой умирает абсолютно надёжно не меньше десяти раз и, всё же, остаётся жив? Загадка сия неразрешима есть!
Уверенный в победе, Фальк, подбоченясь, оглядывал лица образовавших круг людей, ища на них восхищение своим подвигом, когда пальцы раттанарца охватили его щиколотки и, рванув, повалили баронета на склон горы. Удар спиной и затылком о каменный склон выбил из Фалька дух, и он так и не сообразил, не почувствовал, как наползает на него истекающий кровью Ахваз, и собственный баронетов засапожный кинжал, украшенный на рукояти изображением танцующей змеи — гербом баронов Фальков — на всю длину лезвия входит в его правый глаз. Смертный бой, как и положено, закончился смертью одного из бойцов.
— Надо же: ты его уделал, Ахваз! Какой же ты, право, молодец! — сержант склонился над раной раттанарца, пытаясь остановить кровь с помощью ветошного тампона и тугой повязки из разорванной на бинты нательной рубахи. Ахваз не слышал — он был без сознания, и был без сознания очень долго: четыре бесконечных часа обратного к постоялому двору пути, проделанного им на руках сменяющих друг друга двадцати пограничников, и двое суток там, в «Голове лося», в чутких руках мага-лекаря Баямо.
И только очнувшись, он узнал, что раскопанная пограничниками и сдавшимися им дружинниками Фалька пещера оказалась пуста: нашли всего лишь забытый Бальсаром магический светильник. Узнал, что у Раттанара — новый король, Василий, и находится он сейчас в Скироне, как утверждают идущие на помощь королю гномы Железной Горы. Гномы из рода, глава которого — случай в Соргоне небывалый — первым присягнул на верность новому королю. И узнал, что туда же, к Скироне, отправляется длинный обоз с телами убитых раттанарцев, и ждали только его, Ахваза, поправки, так как среди раненых он был самым тяжёлым. Даже истыканный стрелами капитан Паджеро миновал критическую для жизни черту раньше него.

5.

Обоз был огромен, саней на двести. Лошадей и сани дали местные жители — вассалы Фальков. Они стали появляться на постоялом дворе небольшими группами по десять-двадцать человек на следующий день, едва прослышали о битве в «Голове лося» и смерти, слава богам, баронета. Приезжали, распрягали коней и спешили на помощь пограничникам. Сложенные солдатами тела лысых привлекали их больше всего, и кто-то из крестьян нашёл, таки, искомое: стоны и плач над трупами изуродованных человеческих существ не прекращались ни днём, ни ночью.
Овраг позади постоялого двора расчистили под братскую могилу для неопознанных никем из местных жителей тел. Таких набралось немало — свыше сотни, и с похоронами не спешили: ждали приезда крестьян из самых отдалённых селений. При расчистке оврага были найдены ещё трупы — тела гостей постоялого двора (мужчин, женщин, детей), решивших здесь передохнуть в злосчастный день приезда Фирсоффа.
Местные жители где-то поймали и приволокли к лейтенанту Блавику слюнявого урода — хозяина «Головы лося» — и его безъязыких слуг. После ничего не давшего допроса крестьяне потребовали для них смертной казни, и лейтенант, наслушавшись жутких рассказов от пленных дружинников и от самих крестьян обо всём, что творилось в поместье Фальков и вокруг него, охотно исполнил эту просьбу, повесив злодеев на растущих близ постоялого двора соснах.
А рассказы, и впрямь, были один другого страшнее. Началом неприятностей для вассалов Фалька Блавик определил поездку барона в Пенантар, случившуюся в середине лета. Сопровождавших его дружинников среди пленных не было: они ни на шаг не отходили от барона. Вернее, он их не отпускал, чтобы не наболтали лишнего. Подробности поездки сообщить Блавику не смог никто, но, по общему мнению, барон сильно изменился после Пенантара.
И прежде властный маньяк, и жестокий самодур, по возвращении из этой поездки, барон словно с цепи сорвался. Почестей для себя он требовал королевских и управлял имением не иначе, чем через указы, именуя себя «Фальк Первый, король Скиронара милостью божьей».
Чаще всех бывавший в поместье барон Кадм прилюдно называл Фалька «Ваше Величество», но, оставаясь наедине, вёл с ним бесконечные споры о том, кто же из них, двоих, более достоин трона. На слуг и дружинников оба внимания обращали не больше, чем на мебель, и некоторые подробности их бесед стали широко известны среди вассалов.
— Они готовили мятеж? — спрашивал Блавик у дружинников.
— Они планировали убийство королей? — донимал он вопросами крестьян.
Лейтенант не поленился нанести визит в родовой замок Фальков, и, из-за отсутствия хозяев, пытался получить информацию от слуг:
— Как ваш барон убил королей в Аквиннаре, одновременно, всех сразу?
Никаких признаков заговора никто не замечал. На расспросы лейтенанта пожимали плечами, да отрицательно мотали головами. Нет, никакого заговора, никаких планов убийства. Все решили, что барон Фальк или слегка повредился в уме, или просто играет в короля. И так думали многие, пока не появился в имении внушающий ужас Человек без Лица. Одно лишь упоминание о нём перекашивало страхом лица собеседников Блавика. Но описания этого таинственного существа лейтенант так и не получил.
Не нашлось ни одного человека, видевшего его вблизи, и сумевшего потом рассказать об этом. Только слухи, обильно приправленные домыслом, в соответствии с развитием фантазии у свидетеля. Убийство же короля Фирсоффа было организовано в день нападения неожиданно для всех вассалов Фалька, и никто не посмел отказаться от участия из страха перед Человеком без Лица.
— Вы сомневаетесь в его существовании, лейтенант? — Баямо, когда находилось хотя бы немного времени, свободного от забот о раненых, охотно присоединялся к изысканиям Блавика. — Такого абсурда не выдумаешь, не сочинишь. Да, и стольких людей не подучишь отвечать одинаково…
— Нет, маг, в существовании его я не сомневаюсь. У забора не меньше трёх сотен доказательств его существования.
— Да-да, лейтенант, я тоже не представляю, что нужно было сделать с людьми, чтобы превратить их в это… — лекарь, проследив взгляд Блавика, и сам глянул в сторону ограды постоялого двора. — Никак слова не подберу для названия этих существ. Видели бы вы их в бою… Даже у самого храброго человека может дрогнуть сердце, когда они атакуют, — маг сам вздрогнул, вспомнив неожиданную атаку лысых через выбитые ворота. — Они страшны не только внешним видом, но и полным безразличием к смерти, что к чужой, что к своей… И каким-то не понятным мне единством, нет — скорее, одинаковостью, в действии. Что вы намерены предпринять?
— Что же мне предпринять? Что предпринять? Конечно же, писать отчёт своему начальству, а для этого я должен осмотреть всю округу, чтобы проверить каждое из показаний. Больше всего меня интересует место, где держали этих несчастных. И вы правы, маг: важно знать, что с ними сделали. Хотя совсем не хочется этим заниматься: мне жутковато на них смотреть, а каково же их родным?..
Многого лейтенант до отъезда обоза сделать не успел, но предварительный отчёт, отправленный Блавиком, для надёжности, с капитаном Паджеро, и составленный им не без помощи капитана, был следующего содержания:

«Тринадцатый день первого месяца зимы, постоялый двор „Голова лося“ на скироно-аквиннарской границе.
Докладная записка лейтенанта Блавика, командира пограничной заставы №31.
Вечером одиннадцатого дня первого месяца зимы на территории постоялого двора „Голова лося“ неизвестными людьми был убит раттанарский король Фирсофф. Свита короля погибла почти полностью. Я решил провести расследование, из-за близости постоялого двора к моему участку границы. Расследованием установлено:
1. Нападение на короля Фирсоффа было организовано бароном Фальком, объявившим себя скиронарским королём Фальком Первым.
2. Нападением непосредственно командовал баронет Фальк: барон в отъезде, по-видимому, в столице.
3. При нападении помощь баронету оказывало существо неизвестного происхождения, прозванное у местных жителей Человеком без Лица, и умеющее непонятным мне образом подчинять своей власти людей, заставляя их выполнять свои команды. Люди, при этом, почти полностью утрачивают нормальный человеческий облик.
4. Все преобразованные Человеком без Лица люди, общим числом от пяти до восьми тысяч, вооружённые мечами, ушли на Скирону. Хочу предупредить, что в бою они безжалостны и неустрашимы, и, по рассказам выживших раттанарцев, совершенно не чувствительны к боли.
5. Баронет Фальк убит на честном поединке одним из выживших раттанарцев. Все дружинники Фальков, и те, кто участвовал в нападении на „Голову лося“, и те, что несли охранную службу в имении, общим числом около ста человек, сложили оружие.
6. Ситуацию на границе и в имении Фальков я полностью контролирую силами своего пограничного отряда.
7. Этот краткий отчёт я отправляю с раттанарским капитаном Паджеро: раттанарцы собрали обоз для доставки своих погибших на родину. Обоз пойдёт под охраной тысячи трёхсот гномов, присягнувших новому королю Раттанара Василию, и идущих в Скирону, на соединение с ним. Более надёжного способа доставки этого донесения я, не зная обстановки вокруг столицы, не вижу…»

Лейтенант поставил подпись, скрепил свиток печатью и передал его Паджеро:
— Удачи вам, господин капитан.
— Какая там удача, лейтенант… Я не справился со своей задачей: не уберёг короля. И не погиб, защищая его. Еду теперь навстречу позору, может быть, казни, и… Впрочем, это не помешает мне выполнить ваше поручение. А вам удача понадобится — неизвестно, что придёт сюда из Аквиннара… Прощайте, лейтенант. Извините, что не встаю, но меня ещё плохо держат ноги… Спасибо за помощь, Блавик… Дайте сигнал к отправлению, нам — пора…
Траурный кортеж короля Фирсоффа двинулся в свой печальный путь, сопровождаемый с двух сторон охраной из закованных в броню гномов. Сани с убитыми проезжали между обнажившими головы пограничниками, и Блавик, провожая их взглядом, думал: откуда гномам известно, что король Василий в Скироне, и почему они так уверены, что смогут довести туда этот печальный обоз? Ведь там, впереди, Человек без Лица со своей ужасной армией… И, вообще, кто знает, что там ещё впереди?

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

1.

Улица Столбовая получила своё название от межевого столба, разделявшего земли двух деревень в те ещё времена, когда не были возведены новые стены разросшегося Раттанара, и не были заключены в их кольце и обе деревни, и все их земли, и сам межевой столб. Жили на ней люди хорошего достатка и высокого положения в обществе. Особняки богатых купцов и знати здесь без труда соседствовали с домиками зажиточных ремесленников и не столь зажиточного дворянства. Проживать на улице Столбовой не считали зазорным даже некоторые из весьма привередливых баронов и чиновников самого высокого ранга.
Улица представляла собой длинный ряд чередующихся глухих заборов, скрывающих особняки, и ажурных штакетных оград, часто увитых плющом — перед более скромными строениями. Несколько перекрёстков с пересекающими Столбовую улицами и выходящими из неё тупиковыми переулками немного оживляли это заборное однообразие.
Особняк барона Фехера стоял в стороне от улицы Столбовой, в глубине прямого и широкого переулка-тупика, образованного двумя глухими заборами. Переулок перекрыли рогатками, возле которых постоянно находились люди из квартальной охраны. Такие же посты были выставлены около всех баронских особняков. Даже Геймар не избежал подобного внимания со стороны горожан. Понимая необходимость подобной предосторожности и не желая выделяться особым положением среди остальных, он сам попросил об этом Вустера. Капитан охотно согласился на просьбу Геймара: барон есть барон, и что ему в голову стрельнет и когда — одни боги знают. К отмеченным в списке Джаллона заговорщикам никаких мер пока не принимали, ограничились осторожным наблюдением. Один только купец Тетуан был немного ущемлён в своих правах: к огромным продовольственным запасам на его складах выставили охрану, чтобы помешать их вывезти из города или привести в негодность. Конфискации до приезда короля решили не проводить — еды в Раттанаре пока хватало.
Главные действующие лица заговора — секретарь пенантарского посольства Бастер (или, как выяснилось, барон Неблин, мастер меча из Пенантара) и барон Фехер — не делали ни малейших попыток связаться, ни со своими сторонниками, ни между собой. Предложение Рустака поручить посты у баронских особняков солдатам Тусона принято не было. Их оставили за горожанами, но для контроля раз в два часа проводили обходы усиленным патрулём — полусотней пехотинцев под командой капрала, сержанта, а то и — офицера. Конечно, посты у домов попавших в список баронов, особенно Фехера, при обходе проверяли особенно тщательно.
Кроме того, конные разъезды постоянно объезжали улицы города, и, внешне, не было заметно никаких признаков враждебной Короне деятельности. Конных в городе заметно прибавилось: обращение королевы Магды к раттанарцам помогло обеспечить вполне приличным конским составом и городскую конницу Ларнака, пересадившего своих собутыльников по «Костру ветерана» с тележных одров на верховых лошадей, и конные сотни в ротах Тусона.
Город жил размеренной, тревожной и полной надежд жизнью. К вечеру третьего, после гибели королей, дня по городу поползли слухи. Не глупые и мерзкие сплетни, а именно слухи: невероятные и радостные. Повеселевшие горожане, при встречах, задавали друг другу один и тот же вопрос:
— А вы слышали?
И тут же, наперебой, спешили поделиться последними новостями: король совсем близко, вот-вот будет здесь, может, уже сегодня ночью. Конец неопределённости и тревожному ожиданию. Приедет король, и всё станет, как прежде. И уберут рогатки с улиц, и можно будет свободно ходить по всему городу, не спрашивая ничьего на этот счёт разрешения. Хорошо бы убрать их уже сейчас, и хоть как-то украсить город, пусть только центр — но и это совсем неплохо.
Радостное ожидание сказалось, прежде всего, на дисциплине отрядов квартальной охраны. Армейская муштра в подобных ситуациях оказывается весьма полезной вещью: солдат, в отличие от лица гражданского, привыкает, что все события в его жизни происходят согласно приказам начальства, и если нет приказа на приезд короля, то и ждать короля бессмысленно. Тусон, Вустер и Джаллон, как люди наиболее хорошо информированные, восприняли эти слухи с опаской и недоверием: пути Василию до Раттанара, в самом лучшем случае, оставалось ещё не меньше пяти дней. Тревоги им подбавил неожиданный визит гнома, незаметно пробравшегося в штаб, и так же незаметно ушедшего.
— Не верьте слухам, — сказал гном, — они лживы. Король Василий под стенами Скироны одержал сегодня победу, но сам тяжело ранен. Его не будет в Раттанаре ни этой ночью, ни в ближайшие из последующих. Усильте бдительность, не то не избежать вам неприятностей.
— Откуда вы знаете об этом? — спросил Джаллон. — Даже обладай ваш вестник крыльями, и то не добрался бы до Раттанара так быстро.
— Моё имя — Бренн, — ответил гном, словно это хоть что-нибудь объясняло. - Вы, Джаллон, должны знать, что среди гномов не бывает лжецов. Если я сказал неправду — найдите меня завтра и убейте, мастер Тусон. А сегодня — будьте начеку.
Как бы то ни было, но Тусон запретил солдатам своих рот этой ночью снимать доспехи — даже тем, кому выпало спать в казармах. Своего оруженосца Довера он отослал к Скиронским воротам, которые охраняла рота Разящего, и через которые только и мог прибыть король, с указанием довольно неопределённым:
— Если увидишь, что там что-то не так — мигом ко мне. Надеюсь на твою сообразительность, Довер…
Юноша радостно кивнул и бегом бросился выполнять поручение: он первым увидит короля Василия. Ну, одним из первых. А это было и приятно, и почётно для молодого солдата. Что скажешь: шестнадцать лет есть шестнадцать лет…

2.

Одним из усиленных патрулей в роте Водяного этой ночью командовал капрал Тахат. Чувствовал он себя неспокойно: на душе кошки скребли, и тревога сосала где-то внутри живота. Вроде бы, причин для беспокойства не было: от Огасты он получил весточку через лейтенанта Яктука, что у неё всё в порядке, только жаловалась, скучает, мол, и ждёт с нетерпением встречи. С матерью тоже ничего не случилось: днём к нему пробрался младший братишка Натал (вот же сорвиголова) и обстоятельно обо всём доложил.
Но беспокойство не проходило. И, заступив в наряд, Тахат неожиданно для себя отдал приказ патрулю получать в оружейной копья. Сержант Хобарт выдал, не выразив удивления: как инструктор по рукопашному бою, капрал устраивал солдатам довольно странные тренировки, в пользе которых Хобарт нисколько не сомневался. Сержант ограничился внешним осмотром: пощупал пальцем острия — остры ли, убедился, что древки не имеют ни трещин, ни заусенец, и пожелал Тахату спокойного патрулирования.
— Спасибо, сержант. Надеюсь, что вы правы, но… Что-то мне подсказывает, что не всё сбудется по вашим словам…
— Ты, Тахат, только не перебей, случайно, всех скрытых врагов. Нам-то оставь хоть нескольких, — Хобарт хлопнул Тахата по плечу и захохотал. — Мы ждём от тебя новых подвигов, капрал!
Полусотня вышла из ворот и, повинуясь капралу, свернула в сторону улицы Столбовой — обычному окончанию маршрута. Хобарт хотел крикнуть:
— Не туда, Тахат! — но только махнул рукой и ушёл в казарму.
На перекрестье со Столбовой патруль наткнулся на зарёванного мальчишку:
— Они ушли встречать короля, а мне… а меня… меня не взяли…
— Кто — они?
— Квартальная охрана… Ы-ы-ы… Люди барона Фехера тоже готовятся ехать: уже седлают лошадей… А меня и они не берут…
Тахат осмотрел пустынную улицу: ни рогаток на постах квартальной охраны, ни самих охранников, и впрямь, видно не было.
— Где особняк барона?
— Первый переулок направо.
— Ты вот что, малец… Казармы роты Водяного знаешь? Беги за помощью, а мы тут уж как-нибудь…
Ворота баронова особняка распахнулись, едва полусотня Тахата свернула в ведущий к нему переулок, открыв готовую к выезду дружину Фехера.
— Побежим — всех порубят! — у Тахата от волнения сразу пересохло во рту, и он зачерпнул у забора горсть нетронутого снега. — В три ряда — становись! Всем опуститься на колено, копья упереть в землю! Начнут перескакивать через нас — рубить коням ноги и вспарывать животы! Всадников добивайте, как придётся. Держись, ребята!
Дружинники барона с диким визгом и улюлюканьем рванули с места. В ровном свете уличных фонарей заблестели лезвия обнажённых мечей.
Полусотня пехотинцев, ощетинившаяся остриями копий, не дрогнула, только качнулись слегка наконечники копий, когда солдаты перехватывали их половчее.
«Хорошо, переулок короток — не успеют скорость набрать» — подумал Тахат прежде, чем всё смешалось в свалке боя, и первый ряд всадников напоролся на копья. Два коня, поражённые в грудь, упали перед солдатами Тахата, один встал на дыбы, сбросив всадника под ноги набегающих сзади лошадей, и, пронзённый копьями пехотинцев, опрокинулся назад, усилив сумятицу среди дружинников.
Скорость, действительно, оказалась мала, и из пяти всадников второго ряда только двоим удалось перескочить через лежащих лошадей и три ряда пехотинцев. Но и они не устояли: оба коня, приземлившись на израненные ноги, повалились на широкую дорогу улицы Столбовой, придавив своих всадников.
Потеряв в свалке на выезде из переулка ещё несколько человек и лошадей, дружинники развернулись назад, в усадьбу.
— Не давайте им опомниться! За мной! Вперёд! — молодая дерзость Тахата, его задор и бесстрашие передались солдатам полусотни, которые, с удивлением, обнаружили, что все — живы. Правда, слегка помяты, не без того, но главное — живы. И пешая полусотня бросилась в погоню за сотней всадников, увлечённая победным азартом.

3.

Лейтенант Яктук вернулся в казармы со встречи с Тусоном: командор, после долгих раздумий, всё же собрал некоторых своих офицеров, чтобы рассказать о визите гнома.
— Будьте внимательны, господа. Не упускайте из вида ни одной мелочи, ни одной странности. Иногда незначительное событие говорит о будущем больше самой точной разведки. Не позволяйте радостной эйфории лишить боеспособности ваших солдат, и сами не поддавайтесь ей. Можете поделиться моими опасениями с самыми надёжными из подчинённых, с теми, кто не утратил наблюдательности и способности мыслить самостоятельно, не по уставу. Что-то мне неспокойно, господа офицеры…
— Вы правы, господин командор, — поддержал Тусона капитан Ланс, командир роты Матушки, — мои раны тоже ноют в предчувствии боя, а я привык полагаться на них…
Яктук вернулся под впечатлением от сомнений других, но сам, как ни прислушивался к своим ощущениям, не замечал никакой в себе разницы. Может быть, потому, что с момента гибели короля Фирсоффа жил только ожиданием боя, и в каждую встречу с командором ждал от того слов: «Вот он враг, лейтенант, убейте его». Доклад сержанта Хобарта он почти полностью пропустил мимо ушей, осознанно расслышав лишь слово «копья».
— Что — копья? — переспросил он сержанта.
«Вот она, та мелочь, о которой говорил командор, — понял лейтенант после повторного доклада Хобарта. — Вот она, странность!»
Вера в сверхъестественное чутьё Тахата зародилась у Яктука несколько дней назад, после дуэли капрала с капитаном Ульсаном. Вспомнил лейтенант и слова Тусона, сказанные в тот день: «…цепочка совершенно случайных поступков совершенно разных людей приводит к таким неожиданным результатам, что остаётся только удивляться».
«Нет, господин командор, — мысленно возразил Яктук командиру, — случайных поступков не бывает. Особенно, если совершает их Тахат».
— Сержант, всех кавалеристов — по коням! Пехота пусть догоняет! Как же вы не насторожились, Хобарт? Это же Тахат!
Всего несколько минут спустя из ворот особняка, отмеченных сломанным копьём Лонтиров, вынеслась сотня конных копейщиков Куперса, следуя за Яктуком и Хобартом. А во дворе спешно строилась пехота — все наличные солдаты, кроме часовых.
Следы полусотни Тахата искали не долго: запыхавшийся мальчишка с криком:
— Там ваши помощи просят, — был услышан Яктуком, и поднятый им на седло, гордо показывал дорогу к улице Столбовой.
Улица оказалась пуста на всю свою длину: ни заграждений, ни охранников.
— Странно, а где же наши доблестные вооружённые горожане? — пробасил рядом с лейтенантом сержант Хобарт. — Неладное что-то творится, господин лейте-е-е…
Начавшееся движение возле ближайшего справа переулка заставило сержанта проглотить окончание фразы. Сначала на пустынную улицу из невидимого отсюда переулка вылетели, перекатившись через голову, и остались лежать, одна за другой, две лошади. Затем выбежали несколько пехотинцев и, выломав два пролёта штакетного забора, снова скрылись в переулке.
— Что там творится? — неизвестно кого спросил сержант: Яктук и Куперс уже во весь опор мчались к месту событий, и конники объезжали замедлившего Хобарта, следуя за своим командиром.
Тяжеловоз сержанта догнал Яктука только на въезде в переулок, ведущий к особняку барона Фехера. Картина, открывшаяся Хобарту, была примечательна: прямо у копыт его могучего жеребца переулок был перекрыт тушами мёртвых (около десятка) лошадей, дальше по переулку бежали к закрывающимся воротам особняка с полсотни пехотинцев. Среди них были и те, с кусками забора в руках. Вот пехотинцы достигли уже закрытых ворот, приладили к ним свои импровизированные лестницы и полезли через ворота.
— Лопни мои глаза, если это не Тахат, — узнал Хобарт первого из пехотинцев, спрыгнувшего с ворот во двор особняка. Сержант потянул из ножен палаш и, протиснувшись между Куперсом и Яктуком, погнал своего тяжеловоза к воротам. - Во-о-о-дяно-ой! — заорал он диким голосом, — Во-о-о-дяно-ой!
— Снесёт ворота, — заметил Куперс.
— Не снесёт — переулок короток, разогнаться негде, — ответил Яктук. — Набьёт шишки и себе, и коню.
Лейтенант обернулся, чтобы дать команду спешиться, но тут распахнулись ворота особняка — прямо перед носом тяжеловоза. А за воротами крутился вихрь из конных дружинников Фехера, и между ними мелькала угловатая фигура Тахата.
Капрал появлялся то там, то там, уворачиваясь и ныряя под лошадьми. Время от времени он взмахивал мечом, и с коня валился ещё один всадник. Пехотная полусотня, ощетинившись копьями, защищала подступы к воротам, и копейщики Куперса, не дожидаясь команды, погнали коней к особняку, подхватив клич сержанта.
— Во-о-о-дяно-ой! Во-о-о-дяно-ой! — пронеслось по переулку и ворвалось во двор к Фехеру. От этого крика задрожали стёкла в доме, своим дрязгом порой заглушая звон мечей.
Тяжеловоз тараном налетел на противника, повалив двух-трёх дружинников и нарушив круговорот вокруг Тахата. Жеребец отчего-то разозлился и стал кусать и лошадей, и всадников, и пару раз поднялся на дыбы, нанося удары копытами и едва не выкинув из седла сержанта. Подоспевшие Яктук, Куперс и остальные конные копейщики довершили разгром дружины Фехера, оттеснив уцелевших на задний двор, к конюшням, а пехотинцы Тахата уже выламывали двери в здание подобранным на заднем дворе бревном.
— Стойте! — в открытое на втором этаже узкое окно высунулся сам барон Фехер.
— Стойте! Это нарушение моих прав! Яктук, за что ваши люди напали на меня? Мы всего лишь ехали навстречу королю! Вы с Тусоном подняли мятеж в Раттанаре, Яктук? Очень недальновидное решение!
Сражение затихло. Противники ещё стояли друг против друга с обнажёнными мечами, но бой прекратился и здесь, у ворот, и на заднем дворе.
— Какого короля вы ждёте, барон? — Яктук охотно вступил в переговоры. - Король Раттанара Василий находится в трёх днях пути от нас, в Скироне, и задержится там ещё на неделю. А других королей я просто не признаю!
— Ты не можешь этого знать наверняка, Яктук! — Фехер отбросил вежливый тон.
— Весь город ждёт короля сегодня, и этому должно быть объяснение…
— Оно есть: людей обманули, барон. Люди охотно верят тому, чего ждут особенно нетерпеливо. Так кто же тот король, что приедет сегодня ночью?
Фехер не ответил. Он осмотрел двор, заполненный солдатами роты Водяного — подошла пехота из казарм. Своих дружинников он увидел только убитыми и ранеными у их ног. Да несколько лошадей с пустыми сёдлами испуганно жалось к забору. Заднего двора ему не было видно из этого окна, но и там, наверное, было немногим лучше.
— Обман, говоришь? И кто же осмелился так насмеяться над раттанарцами?
— Я у вас хотел узнать, барон.
Хобарт пихнул локтем Куперса:
— Вроде поединок затевается… Ох, уж эти баронские выкрутасы: пока вдоволь не нашаркаются ногами друг перед другом — не подерутся.
— Я тоже барон, Хобарт.
— Ну, ты не в счёт: ты свой брат — сержант.
— А лейтенант — он что, чужой тебе?
— Да и лейтенант не чужой. Я — про Фехера.
— А-а!
Между тем, Фехер спустился вниз и говорил уже тихо, так что слышал его один Яктук:
— Зря ты, Яктук, не с нами.
— С вами — это с кем?
— С баронами.
— Бароны, они тоже разные.
— Это верно: не все такие, как твой отец. Разве нормально, когда сильный, образованный человек должен склонять свою голову перед каким-то каменщиком? Наша власть, наша сила, нам и — править.
— И вы пошли на убийство королей!
— Мы не убивали королей, Яктук. Мы здесь совершенно не при чём, клянусь честью! Мы только ждали момента, когда настанет наш черёд управлять королевством. Зачем нам полуграмотные короли?
— Мой отец был в свите короля Фирсоффа!
— Каждый сам выбирает, где ему быть. Посмотри на это с другой стороны: тебе всего двадцать лет, а ты уже, возможно, барон. А станешь им наверняка, если присоединишься к нам.
— Смириться со смертью отца? Или самому убить его? Да вы, барон, не в своём уме! — Яктук не сдержался, и хлёсткая пощёчина сбила Фехера с ног.
— Мальчишка! Сопляк! До чего же ты глуп, Яктук! Надеюсь, поединок будет честным? — Фехер обнажил меч. — Защищайся!
Пока расчищали круг для поединка: уносили убитых и раненых и оттаскивали в сторону трупы лошадей, лейтенант осматривал двор особняка — место первого своего сражения, и сражения победного. Неподалёку он увидел Тахата, сидящего на бревне. Около него суетился Сабах, ротный маг-лекарь, прилаживая на место срезанный со лба капрала лоскут кожи. Тахат мотнул головой, подзывая Яктука, и Сабах от неожиданности разжал пальцы. Лоскут снова навис на лицо капрала, закрыв его от глаз Яктука. Лейтенант подошёл:
— Это ваше единственное ранение, капрал?
— Угу, — ответил ему, почему-то, Сабах.
— Это удивительно, Тахат, учитывая переделку, в которой вы побывали…
— Со многими сражаться бывает легче, чем с одним, господин лейтенант, — в словах Тахата Яктук уловил знакомые интонации, будто с ним заговорил командор Тусон: ученик явно подражал учителю. — Они бестолково суетятся и мешают друг другу. Тренированный боец может использовать суматоху с выгодой для себя. - Тахат скривился и скрипнул зубами: Сабах больно нажал на рану. — Господин лейтенант, не давайте воли своему гневу. Как бы вам не хотелось убить барона, не позволяйте чувствам командовать вашей рукой. Постарайтесь держать свою голову ясной, а сердце — спокойным. А всю вашу ненависть соберите на кончике меча. Она сама найдёт, куда его направить…

4.

Барон Фехер вышел в круг первым и нетерпеливо переминался с ноги на ногу.
Огорчён он был преизрядно: поражение и, безусловно, плен. Независимо от исхода поединка участь его была незавидной. Убьёт он Яктука или не убьёт — вряд ли имело какое-нибудь значение для его дальнейшей судьбы. Разве что, для себя — последнее удовольствие. Вроде и дружина была неплохо обучена, и настроение у солдат было бодрое: каждому барон пообещал по наделу хорошей земли в своём поместье. А не случилось, не повезло… Кто ж знал, что паника охватит его дружинников от такого пустяка… Ну, не удалась одна атака — надо было пробовать снова. Не устоять пешему против конного — вот главное правило военного дела. А эти устояли! Мало того, они ещё и атаковали! Позор! Какой позор — подобное поражение. Не знаешь теперь, что хуже: убить Яктука и выпить до дна чашу позора, или умереть от руки баронета, чтобы не видеть и не слышать насмешек оставшихся в стороне баронов. Но смерть на поединке — ещё одно поражение. Не слишком ли много на одного? Не хотел же выступать сегодня, отказывался. Но решение принимал не он — вот вам и результат.
— Ты где, Яктук? — барон нервно сплюнул. — Боишься драться?
Лейтенант задержался не из боязни: он отдавал распоряжения, по приказу Тусона отправляя часть имеющихся у него солдат на помощь в другие районы города. Фехер оказался не единственным бароном, попытавшимся покинуть свой особняк вместе с дружиной, и сражения завязались ещё в нескольких местах. Сержант Куперс увёл к Тусону сотню конных копейщиков и половину пехотинцев. Теперь был готов и Яктук.
Поединок, как способ решения спорных вопросов, существовал задолго до появления человека. Пожалуй, нет в природе ни одного живого организма, не соперничающего с себе подобными. Главная причина этого соперничества — создать более благоприятные условия жизни именно для своего потомства. Фактически, это борьба за продолжение рода.
У человека мотивы совсем иные. Продолжение рода, конечно же, присутствует, но где-то на заднем плане, в перспективе, так сказать. Возможно, это связанно не только с умением человека ненавидеть обидчика, но и мстить за нанесенные обиды, не считаясь ни с расстояниями, ни с затратами, ни со здравым смыслом. В отличие от других существ, которые забывают о сопернике, как только тот исчезает из их поля зрения, люди способны помнить о нём постоянно и находить его вне своей контролируемой территории. Поэтому соперничество у человека всегда принимает слишком личный характер и редко прекращается прежде гибели одного из противников.
Пытаясь ограничить бесконтрольное истребление одних людей другими, человеческое общество поставило убийство вне закона, применяя к нарушителям довольно строгие меры. И большинство подчинилось. Но сильную, волевую и самолюбивую личность не остановить никакими запретами. Для некоторых запрет и вовсе — как красная тряпка для быка. К тому же, страдает гордость, когда приходится передавать в чужие, и не всегда чистые, руки право решения жизненно важных для себя вопросов. Для того только, чтобы получить, после долгой волокиты судебного разбирательства, совершено неудовлетворительный результат: ни один обиженный ещё никогда не был полностью доволен решением суда.
То, чем не получается управлять, непременно хочется хоть как-нибудь контролировать. Для этого соперничество сделали гласным и подчинили его определённым правилам и нормам морали. И название ему стало — поединок, или, другими словами, дуэль. Из разрешённого законом способа убийства он быстро стал своего рода видом спорта для жизнелюбивых поклонников острых ощущений. «До первой крови» — говорили они, и с гордостью носили полученные в таких боях шрамы.
Но всё же, изредка случались и смертные бои, когда личные счёты в кругу поединщиков не допускали иного исхода. Это означало, что оскорбление, нанесенное одним из соперников, выходило за рамки общественной морали и смыто могло быть только кровью обидчика. Удар по лицу голой рукой (кулаком ли, или открытой ладонью — пощёчина) считался одним из самых оскорбительных действий. Его трактовали так: «Ты настолько презренный в моих глазах человек, что мне даже оружие поднять на тебя противно». Удар по лицу, как и плевок в лицо, неминуемо означал смертный бой. И Фехер, и Яктук понимали, что из круга живым выйдет только один из них.
Фехер, ступивший в круг раньше, занял середину, стал в центре. А это означало, что ему меньше перемещаться, и меньше расходовать на перемещение сил: ему всего только и надо — поворачиваться на месте, отслеживая движение противника. Яктуку же предстояло двигаться вокруг барона по широкому кругу, а, значит, и уставать больше, впустую растрачивая энергию.
Противники некоторое время присматривались друг к другу: никто не спешил с атакой. Впрочем, барон и не собирался нападать первым. План его действий был прост: измотать, утомить молодого и потому неосторожного Яктука и завершить бой эффектным приёмом. Фехер даже наметил, куда воткнёт острие своего меча: в левую подмышку, в просвет между рукавом и собственно кольчужной рубахой . Выгодное место — от сердца недалеко: один удар мечом, и конец Яктуку.
Лейтенант тоже выжидал. Несмотря на прозвище «Неженка», полученное им в пенантарской офицерской школе, на его счету было несколько успешных поединков. Убивать на них Яктуку, правда, ещё не приходилось: сражались до первой крови. Но и ранен он ни разу на поединках не был. Соперники баронета там, в Пенантаре, понятно, были послабей нынешнего — такие же юноши, как и сам Яктук, и потому лейтенант теперь осторожничал. Но не ходить же всю ночь вокруг барона!
Решившись, он нанёс первый, прощупывающий, удар. Даже не удар — так, тычок мечом в показавшееся незащищённым место. Барон без труда парировал атаку Яктука, но сам не ответил. Лейтенант атаку повторил, с тем же, впрочем, успехом. Защитная стойка барона была до обидного правильной, и подобраться к нему достаточно близко для нанесения точного удара или укола лейтенанту никак не удавалось. Скорее всего, оттого, что рисковать Яктук опасался. Он тщательно следил за своими ногами, помня наставления учителей фехтования: нога медленнее руки. Для укола мечом достаточно незаметного глазу мгновенного движения кисти, а чтобы шагнуть — гораздо больший промежуток времени. Ответная атака барона могла стать очень опасной, займи Яктук неверное положение: опоздает с защитой или отскоком, и всё, конец.
Барон же дразнил лейтенанта. Он демонстрировал ему то слабо защищённую голову, то, открывая одну из сторон корпуса: правую или левую, понуждал Яктука продолжать атаки.
— Играет, как кот с мышью, — Хобарт растерянно оглянулся на Тахата, ища ободрения в глазах инструктора по рукопашному бою. Тахат ответил ему болезненным взглядом, и было непонятно, отчего он так бледен: от раны или от переживаний за командира. — Что за глупая мода: выходить на поединок с одним мечом. Ни тебе щита, ни кинжала… Сами на кладбище просятся… — неизвестно, кого порицал сержант, наблюдая за поединком.
А в кругу барон, поймав Яктука на ошибке в дистанции, нанёс молниеносный укол в лицо. И как ни был ловок отскок лейтенанта, меч Фехера, всё же, коснулся его щеки, оставив на ней неглубокий, но длинный разрез. На лице лейтенанта выступила кровь. Яктук коснулся раны левой рукой и, оступившись, размазал кровь по всему лицу.
— Раз, — сказал негромко Фехер.
«Попробуй, удержи тут голову ясной, — подумал лейтенант. — И сердце — спокойным… — он явно уступал барону Фехеру если и не в мастерстве владения мечом, то в хладнокровии — бесспорно. — Как там учил Тахат? Движущуюся цель труднее поразить? Так, что ли? Спокойно, Яктук, спокойно…»
Лейтенант кружил около барона, демонстрируя готовность к атаке, но больше не нападал: одной раны было достаточно, чтобы охладить его горячую голову. Поединок всё больше становился похож на комический танец, в котором Яктук как бы передразнивал барона. Каждому положению Фехера, каждой его стойке он противопоставлял наиболее выгодную для защиты свою стойку, тщательно выдерживая дистанцию. Контакта, соединения бойцов не происходило.
«Должно быть, мы очень смешно выглядим со стороны, для собравшихся в круг людей, — проскользнула у лейтенанта мысль. — Поединок — обхохочешься!»
Широкая улыбка раздвинула губы Яктука в ответ на весёлые мысли, но измазанное кровью лицо исказило её в гримасу, открыв барону белые зубы лейтенанта в издевательском оскале. Фехер оскорблено дёрнулся и резво шагнул вперёд с низким прогибом, стараясь достать Яктука по наколенникам.
— Два! — сказал он, подрубив лейтенанту левую ногу.
Яктук пошатнулся и с трудом удержался на раненой ноге. «Повезло, что она не была опорной», — подумал он и сосредоточился на защите. Потеря подвижности сразу поставила его в проигрышное положение, и Фехер ринулся в атаку, стремясь добить противника. Он чередовал уколы с рубящими ударами, нападая, казалось, одновременно со всех сторон. Голова, корпус, ноги. Ноги, корпус, голова. Яктук отчаянно защищался, но было уже заметно, что он начал уставать и потому запаздывал в защите.
— Три! — барон нанёс мощный удар, сверху, в голову лейтенанта, сразу после ложной атаки в левый бок. Яктук не успел подставить свой меч и попытался защититься левой рукой. Добротная кольчужная рукавица выдержала — меч её не разрубил. Но вот рука… Человеческая кость оказалась слишком хрупкой для такого испытания, и хруст лейтенантовой кости, казалось, было слышно каждому в обширном особняке барона Фехера: левая рука Яктука ниже локтя повисла безжизненной плетью.
После этого на Яктука обрушился ураган из железа: его совершенно не было видно из-за мелькающего баронова меча. Удивительным было не то, что барон атаковал, и атаковал так долго. Удивительным было, что лейтенант всё ещё держался. И вдруг — всё, ураган стих. Сражение закончилось. Барон, выронив меч, сполз по Яктуку, и замер, опустившись на колени. Лейтенант отступил в сторону, и всем стало видно разрубленное лицо Фехера. Рана шла наискосок через всё лицо, разделяя его на две неравные части, на одной из которых остался почти весь лоб, левый глаз и верхняя половина носа. На второй — правый глаз, низ носа с окровавленными ноздрями и перекошенный болью рот.
Лейтенант отковылял ещё дальше, давая понять, что добивать Фехера не намерен. Он молча указал Сабаху на раненого врага: лечи, мол. Барон с трудом раскрыл искривленный рот:
— Добей, Яктук! Не унижай меня позором плена!
Лейтенант в ответ только покачал головой.
Барон встал с колен без посторонней помощи, хотя рана его болела нестерпимо. Но душевная боль часто бывает сильнее телесной. Пошатываясь, Фехер некоторое время постоял среди обступивших его солдат и вдруг, резким движением, выхватил у одного из них кинжал из поясных ножен и коротким взмахом распорол себе горло.
Яктук тяжело опёрся на руку сержанта Хобарта, чувствуя, что силы покидают его. Прежде чем отдаться в целительные руки мага-лекаря Сабаха, он попытался отсалютовать мечом поверженному противнику, который, может быть, и не заслуживал уважения сам, но сумел умереть с достоинством.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1.

— И зачем это командор прислал тебя, Довер? Неужто я сам не в состоянии достойно встретить короля? — старый капитан, командир роты Разящего, обиженно поджал губы. — Я прослужил достаточно долго, чтобы знать, как встречают королей!
Капитан только что приехал из штаба Тусона в сильном волнении: опасения командора он не принял всерьёз и был раздосадован и огорчён за командира. Тяжело наблюдать за безумием человека, от которого зависит твоя дальнейшая служба, и которого привык считать чуть ли не идеалом толкового офицера. А слова Тусона ни о чём другом и не могли свидетельствовать. Командор явно был не в себе. Оттого-то присутствие оруженосца Тусона в расположении роты, не вызывавшее у капитана раньше возражений, теперь раздражало, и хотелось услать его куда-нибудь подальше, лишь бы с глаз долой.
— Найди себе место где-нибудь в сторонке и не путайся под ногами. Видишь — я занят!
— Я не буду вам мешать, господин капитан, — Довер понимающе кивнул ротному. — Поищу удобное для обзора местечко внизу, в толпе.
Он и раньше хотел пристроиться на подножии фонарного столба, откуда мог бы, возвышаясь над головами праздных зрителей, хорошо рассмотреть и въезд Василия в Раттанар, да и самого Василия тоже. С приворотных башен смотреть было и далеко, и неудобно: чтобы увидеть проём ворот, нужно было пролезать между зубцами башни и свешиваться вниз, цепляясь за холодный и гладкий камень.
Долго так не провисишь, особенно сейчас: в перчатках не удержишься, а голые руки быстро закоченеют на морозе. Если и не свалишься на головы стоящих внизу зрителей, всё равно, самого интересного, как раз, и не увидишь. Фонарный столб — другое дело. Становись на опору и, охватив рукой столб, смотри, сколько влезет. А главное, близко к дороге, где ехать королю.
Недовольство капитана развязало Доверу руки: сам бы он ни за что не осмелился покинуть башню, считая необходимым находиться около ротного. Как-никак, а он здесь представляет командора, и вести должен себя соответственно.
Оруженосец, на всякий случай, заскочил на смотровую площадку башни — глянуть на окрестности, убедился, что под затянутым тучами ночным небом дорога на Скирону почти не просматривается (видно чуть дальше подъёмного моста) и сбежал по лестнице вниз, к воротам.
У ворот оказалось — не протолкнуться: народом были запружены и улица, и выбегающие на неё переулки, и лишь небольшой пятачок перед открытыми настежь воротами оставался свободным от горожан, вытесненных за шлагбаум солдатами роты Разящего. Не помогли ни перегороженные рогатками улицы, ни строжайшая пропускная система: раттанарцы целыми семьями, как ни в чём, ни бывало, стекались к Скиронским воротам. Причём, многие с оружием и в доспехах, что свидетельствовало об их самовольной отлучке со своих постов. Что на это скажешь? Небитые люди всегда беспечны…
На фонарных столбах гроздьями висели мальчишки, и Довер понял, что сюда он уже опоздал: лучшие зрительские места заняты, и без драки желаемого не получить. Приходилось устраиваться иначе. Форма божьего войска оказалась, как нельзя, кстати: оруженосец просто стал среди солдат оцепления, которое капитан выстраивал вдоль дороги, расчищая проезд королю и его свите. Чтобы не мозолить ротному глаза, Довер пристроился подальше от ворот. Конечно, со столба обзор был намного лучше, но и здесь, в первом ряду, у самой дороги, тоже неплохо.
Многим вокруг достались места намного худшие, и вряд ли кто-нибудь из дышавших в затылок Доверу людей отказался бы поменяться с ним местами, предложи оруженосец подобный обмен.
Капитан всё ещё хлопотал у ворот, выравнивая ряды полусотни, которой он определил роль почётного караула, когда с башни пискнул сигнальный свисток, и прокричали:
— Едет! Едет! Король едет!

2.

На дороге, идущей в Раттанар от крепостных башен далёкой Скироны, словно рой светлячков, засветились огоньки факелов в руках у едущих перед плотной тёмной массой всадников. Некоторые, кроме факелов, держали раттанарские флаги, на которых медведь мирного времени пожирал свою нескончаемую малину или такой же нескончаемый мёд из поставленного между лап лукошка.
Рой светлячков приближался со скоростью бегущего человека, и вскоре наблюдатель на башне смог различить длинную вереницу пехоты, тёмной лентой стремящейся за всадниками. Удивление вызывало отсутствие света над пехотинцами: ни одного факела, несмотря на скорость, с какой они двигались. Наблюдатель собрался, было, доложить об этом капитану, но не успел: капитан там, внизу, отдал приказ опустить подъёмный мост и открыть шлагбаум, и замер впереди почётного караула, подняв меч для салюта приближающемуся королю. Наблюдатель не рискнул беспокоить командира в такой торжественный момент, и, пожав плечами собственному удивлению, вернулся на наблюдательный пост.
Колонна приближалась, и удивление от количества бегущей за всадниками пехоты («Тысяч пять, пожалуй, а то — и все десять») оказалось для наблюдателя сильнее, и он и думать забыл об отсутствии света у пеших солдат, отчего никак не удавалось разглядеть ни надетую на них форму, ни детали вооружения и доспехов. Ночь надёжно скрывала от наблюдателя внешний вид приближающейся армии, и, занятый поисками в колонне короля, наблюдатель завидовал сейчас глазам кошки, для которых в ночи почти не существует тайн.
В однородной массе пехоты, похоже, короля не было. Не было его и среди ярко освещённых всадников: по своему пёстрому убранству они больше были похожи на баронских дружинников, чем на одетую в одинаковую форму группу солдат из дворцовой стражи, и никто из них богатством своего костюма не походил на короля.
Всадники, между тем, подъехали к началу подъёмного моста и заторопились въехать в город.
— Да здравствует король! — прокричал один из них. Остальные подхватили, рявкнув, что было силы:
— Да здравствует король!
— Да здравствует король! — нестройно поддержали раттанарцы неуместный, из-за траура по Фирсоффу, радостный клич.
Под этот нестройный хор копыта лошадей простучали по подъёмному мосту, и всадники, перейдя с рыси на галоп, буквально ворвались на городскую улицу. Они пронеслись мимо неизвестно кому салютующего мечами почётного караула и, побросав под лошадиные копыта факела и флаги, рванули в менее забитый народом переулок.
Следом за ними по подъёмному мосту хлынула толпа молчаливых пехотинцев мерзкого вида. Измученные, истощённые тела, оборванная, грязная одежда, кто обутый, кто и вовсе босой, не взирая на морозную и снежную погоду. И у каждого — обнажённый меч, и глаза пустые-пустые, будто пуговичные, как у кукол. И запавшие щеки, и лысые безбровые, и оттого непонятно страшные головы.
Волна этих оборванцев накатилась на почётный караул и через него дотянулась до всё ещё нестройно орущих горожан.

3.

Неожиданная метаморфоза, произошедшая с долгожданным королевским въездом, повергла старого капитана в шок. Он, как и большинство собравшихся у ворот зрителей, тупо смотрел на приближающуюся смерть, не отдавая команд и не делая ни малейших попыток защищаться.
Всадники, возглавлявшие колонну, отчаянно прорубались в переулок через окаменевшую от ужаса толпу, стремясь уйти с дороги катящейся за ними волны лысых оборванцев, видимо, прекрасно понимая, что ждёт их в случае промедления. А волна уже накрыла и капитана, и выстроенную им в почётный караул полусотню солдат из роты Разящего, ни один из которых, как и капитан, не успел взмахнуть мечом, чтобы отразить нападение, приняв вместе с командиром скорую на расправу смерть.
Оцепенение длилось несколько бесконечных мгновений, затем дикий вой — вой ужаса, раздался над омертвевшей толпой, и охваченные страхом люди кинулись кто куда, спасаясь от неминуемой гибели. О сопротивлении не думал никто, только в бегстве видя спасение. В давке, вызванной паникой, под ногами обезумевшей толпы гибло не меньше людей, чем под мечами всадников и лысых.
— Не сметь бежать! Не сметь бежать! — звонкий ломающийся голос взлетел над воем. — Не сметь бежать!
Довер поднял брошенный кем-то меч, взмахнул им, проверяя его балансировку, и, вытащив из ножен свой, шагнул навстречу и бегущим, и преследующим их лысым.
— Не сметь бежать! — продолжал кричать он, столкнувшись с лысыми. — Не сметь бежать!
Два меча в руках Довера, словно два железных вихря, вгрызлись в однородную бритоголовую массу, выедая в ней приличных размеров брешь, и стали лысые валиться у ног Довера, такие же смертные, как и напуганные ими люди. И пусть их место тут же занимали другие, топча упавших, пытаясь через их тела добраться до неожиданной преграды, урон, наносимый им Довером, был хорошо заметен со стороны, и был велик. Но не сдержать одному тысячи, не остановить.
Оруженосец пятился, отбиваясь, и не переставал кричать:
— Не сметь бежать! Не сметь бежать!
Напуганный человек бежит, не владея собой, пока над ним довлеет чувство ужаса, пока его парализованный страхом мозг не зацепится за нечто, противоположное трусливой робости. За нечто такое, что поможет стряхнуть пелену владеющего человеком кошмара и пробудит в нём утраченное мужество. Убегая, человек невольно оглядывается: его страху всегда хочется знать, как близка уже опасность, как велико ещё расстояние до несущейся следом смерти. И, оглядываясь, приходит в себя, когда видит тех, кто не бежит, кто борется, спасая его, бегущего. И тогда стыд берёт верх над страхом. И человек возвращается, и становится рядом со смельчаком, сумевшим победить свой страх без чужой помощи, смелый и своей, и чужой смелостью, благодарный тому, кто не побежал — за вновь обретённую гордость: гордый всегда выше страха. Победив свой страх однажды (сам ли, с чужой ли помощью), человек больше никогда не побежит, поддавшись панике.
Довер пятился, отбиваясь, и был уже не один. Рядом с ним, плечом к плечу, принимали бой опомнившиеся горожане и солдаты роты Разящего, признавшие нового командира в мальчишке-оруженосце. В бой вступил Джаллон со своими людьми, всеми, что оказались у менялы под рукой. Из переулков, из ближних домов спешили к ним на помощь жители, потревоженные битвой. Но как же мало их было по сравнению с напавшими на город врагами!
Редкая цепочка защитников Раттанара отступала под натиском неудержимой, казалось бы, массы лысых. Но каждый метр городской земли, отвоёванный у них нападавшими, был покрыт мёртвыми телами, и врагов среди павших теперь было больше, чем раттанарцев.
— Кто там сзади — пошлите вестника к Тусону! — Довер знал, что долго не удержаться — всё равно сомнут. — Вестника — к Тусону!
— Уже послали! — отозвался Джаллон. — Скоро Тусон будет здесь!
Дальше сражались молча — лишь звон железа да хриплые стоны раненых сопровождали обильную жатву Смерти у Скиронских ворот. Вот тебе и встретили короля!

4.

Конница, скрывшаяся в переулке, повалила назад, тесня лысых, и сама теснимая неведомой силой. Нет, лысые не подались. С тем же необъяснимым упорством они стали рубить и всадников, и их коней, которых, словно пробку из бутылки, что-то выталкивало сквозь узкое горлышко переулка под мечи своих жутких союзников.
Оттуда, из переулка, донёсся рёв множества лужёных глоток:
— Корона и Раттанар! Корона и Раттанар!
Зажатые между молотом и наковальней, конники метались, не в силах пробиться ни в одну, ни в другую сторону, пока не были порублены полностью. И тогда из переулка ударили закованные в броню гномы.
— Корона и Раттанар! Корона и Раттанар! — кричали они, подминая лысых целыми рядами, и напор вражеской пехоты сразу ослаб, а затем и вовсе прекратился: двуручные топоры гномов рубили лысых, почти не имеющих доспехов, быстрее, чем те наступали. Гномы медленно рассекали казавшийся монолитным строй врагов, двигаясь навстречу Доверу и собравшимся возле него бойцам:
— Корона и Раттанар! Корона и Раттанар!
Довер в какой-то момент вдруг не увидел перед собой ни одного врага и, поднявшись на опору фонарного столба — место, недавно такое желанное, глянул на поле боя. Улица, на всю свою ширину, колыхалась морем голов, над которым сверкали лезвия мечей и гномьих топоров. У ног Довера головы были разные: тут попадались и солдатские — в шлемах, с плюмажами и без, и непокрытые — горожан, в кудрях и локонах растрёпанных боем светлых, тёмных, иногда с проплешинами, волос. Немного дальше, до самых городских ворот, и за воротами — сколько хватал глаз — одинаковые голые макушки нападающих, страшные своей одинаковостью, и всё расширяющееся среди них пятно гномьих голов в шлемах, украшенных конским волосом по гребню, тоже одинаковых. Но голых макушек было намного больше, чем раттанарских и гномьих голов вместе взятых. И сколько врагов было там, за крепостным рвом, одни только соргонские боги знают!
Гномы уверенно и неудержимо прорубались к раттанарцам, переставшим теперь пятиться под ослабевшим натиском лысых. И было в этом что-то тактически неверное, неправильное, и Довер догадался: во что бы то ни стало, надо прекратить доступ в город остававшимся на той стороне рва врагам, задержанным за городской стеной не только стойкостью защитников Раттанара, но и шириной подъёмного моста.
— Мост! Гномы! Подъёмный мост! Надо поднять мост! Туда атакуйте! — оруженосец, неловко охватив фонарный столб левой рукой — мешал меч, правой с другим мечом тыкал в сторону ворот, в надежде, что гномы его услышат и поймут.
— Туда атакуйте! Туда!
— Мост! — поддержал Довера оказавшийся рядом со столбом Джаллон. — Мост!
— Мост! Поднимите мост! — пробежало по рядам раттанарцев, и их слитный крик заглушил воинственный клич гномов. Те, наконец, расслышали, и гребни шлемов с конским волосом качнулись и двинулись в сторону городских ворот. Теперь гномы приняли на себя всю силу давления атакующей массы лысых, двигаясь ей навстречу. И стало видно преимущество брони перед незащищённым человеческим телом: остановить гномов лысые не могли.
Спустившийся с фонаря Довер повёл в атаку раттанарцев, двумя мечами прорубая для них дорогу туда же, к воротам. Клич гномов вполне годился и для него, и звонкий ломающийся голос оруженосца присоединился к хору, ревущему:
— Корона и Раттанар!
— Корона и Раттанар! Корона и Раттанар! — Джаллон и остальные защитники города двигались за Довером, и расстояние между ними и гномами стало сокращаться, как и количество разделяющих их врагов.

5.

Наблюдатель на приворотной башне Скиронских ворот был, наверное, единственным зрителем, позволившим себе разглядывать бой во всех подробностях, не принимая в нём участия. Едва в его башню ворвались лысые, и между ними и наблюдательной площадкой не осталось ни одного солдата роты Разящего (несколько солдат, находившихся на нижних ярусах башни, были очень быстро убиты), наблюдатель опустил тяжёлую крышку люка, ведущего на кровлю башни, и накатил сверху груду каменных ядер для катапульты.
Катапульт на башнях Раттанара уже давно не было: пришли в негодность ещё в давние-давние времена за полной их ненадобностью в городе, стены которого, впервые со дня основания королевства Раттанар, увидели врага только сейчас. Единственная угроза городу — гоблины, попытавшиеся захватить столицу королевства во времена Фурида Первого, сумели дойти всего лишь до Белого Камня, а это добрых полдня пути от Южных ворот столицы.
Среди лысых лучников не было, только мечники, и солдат без опаски наблюдал за сражением, что называется, с высоты птичьего полёта. Сначала смотреть ему было удобно — когда, не встречая сопротивления, лысые продвинулись от ворот аж до второго переулка, где и наткнулись на упрямство Довера.
«Эх, мальчуган, куда же ты лезешь? — подумал наблюдатель. — Убьют же!»
Но мальчугана не убили. Лучший ученик мастера меча Тусона, свободно фехтующий обеими руками и потому прекрасно владеющий техникой боя двойным оружием, всё равно, мечами ли, кинжалами или дубинками, Довер, впервые попав в гущу сражения, оказался вполне достойным своего учителя. Солдат на башне в изумлении открыл рот, и благо, что зима, иначе наглотался бы мух, наблюдая за ловкостью, с какой оруженосец рубил лысых.
Фехтование двойным оружием требует от бойца отличной реакции, координации движений и чёткости их исполнения. Сочетание и, часто, одновременное выполнение атакующих и защитных финтов обеими руками, обманная игра корпусом с соответствующей перестановкой ног сродни самому сложному танцу и по красоте, и по динамике. В сражении, из-за большой тесноты от дерущихся рядом людей, танец мастера боя не так ярок, но и здесь его превосходство резко бросается в глаза зрителю, если таковой найдётся среди занятых рубкой бойцов.
А зритель был, и зритель заинтересованный. Застрявший на башне наблюдатель смотрел за боем, не отрываясь, стремясь помочь своим хоть чем-нибудь. А чем? Одним лишь криком и мог помочь, и потому вопил «Корона и Раттанар!» что было сил, пока не сорвал криком голос, но и тогда не сдавался: хрипло сипел этот клич, свесившись с башни. Сначала над лысыми, потом — над потеснившими их гномами, и всё держал, держал взглядом мелькающие над головами два меча Довера, будто от этого зависело, жить тому или нет, и будто благодаря одному только его неистовому взгляду и продвигался Довер вперёд, на соединение с гномами.
Мечи оруженосца поднимались и падали, и скорость их движения была такова, что виделось издали, будто мелькают металлические спицы двух серебряных колёс, которые, вот-вот, оторвутся от рук Довера и покатятся по головам наседающих на него существ (очень не хотелось называть лысых людьми — слишком мало человеческого в них оставалось, обрывки одежды, разве), и подомнут, изорвут, раздавят их своим смертельным вращением. И без того возле мечей оруженосца лысые головы исчезали из вида одна за другой, пропадая в небытие.

6.

Всё ближе и ближе к башне серебряные колеса мечей Довера, и всё меньше расстояние, разделяющее раттанарцев и гномов. А гномы — те уже у подножия башни. Наблюдатель свесился между зубцами, с трудом цепляясь окоченевшими пальцами за обжигающие холодом камни, едва не выпадая вниз, на головы остервенело бьющихся бойцов. И смотрел неотрывно, жадно…
А когда со скрипом дёрнулся подъёмный мост, и приподнялся, и медленно пополз вверх, несмотря на неисчислимую массу лысых на его дощатом покрытии, понял наблюдатель, что врагов в башне больше нет, и кинулся убирать с люка катапультные ядра: туда, к своим, хоть немного успеть подраться… И не смог, ничего не убрал: онемевшие пальцы уже совсем не чувствовали и не держали, и руки скользили с ядер, ничего не взяв… Не то, что поднять, откатить — и то оказалось не по силам. Только ногти оборвал на пальцах, и, облизывая окровавленные руки, сидел и плакал, тихенько подвывая в бессильной своей злости.
А мост поднимался всё выше и выше, и не выдержала, лопнула от огромного груза левая цепь, и посыпались с перекошенного моста лысые в ров. А мост и так, на одной цепи, всё поднимался и поднимался, роняя в воду свой смертельно опасный груз, отделяя город от лысой напасти, теперь оставшейся там, снаружи.
Лысых, немногих уже, отрезанных в городе от остальных — мостом и стенами Раттанара — дорубали сообща гномы и горожане с солдатами, ведомые Довером. Под самый конец, к шапочному, так сказать, разбору, подоспела конница, во главе с Тусоном, и командор только хмыкнул поражённо, увидев груды изрубленных тел, местами в два-три слоя покрывших улицу от одной стороны до другой.
— Такого я и в Акульей бухте не видел, — ревел рядом с ним однорукий Вустер.
— Ну и сеча здесь была! Вот отчего бароны так рвались встречать короля! Спасибо, гномы, за помощь. Не ожидал…
— Мы тоже в этом городе живём, капитан, — предводитель гномов снял шлем и оказался Бренном. — Они бы никого не пощадили, — гном кивнул на трупы лысых. - Всю свою конницу сами извели. Командор, я ведь предупреждал… Сколько смертей из-за беспечности вашего капитана…
— Если бы я знал источник вашей, Бренн, информации… И если бы мог доверять ему…
— И если бы командир у этих ворот был так же решителен и исполнителен, как ваш оруженосец… — Джаллон пальцем показал на Довера. — Вы правы, Бренн, всех командиров рот надо заново перебрать. Может, и заменить кое-кого…
Доверу было не до внимания старших. Приткнувшись к стене здания в месте, свободном от трупов, он, отдав уныло торчащему за его спиной солдату оба меча, корчился в спазмах рвоты. Лицо оруженосца синюшной бледностью мало, чем отличалось от лиц валяющихся вокруг мертвецов.
— Бедный мальчуган, — посочувствовал ему Вустер. — Сколько ему, Тусон?
— Шестнадцать. И это его первый бой. Как он выжил, ума не приложу. Правда, в зале он был лучшим… Но то зал… Сами знаете, что реальный бой диктует свои условия…
— Он был лучшим и здесь, Тусон. Я свидетельствую, что бой у ворот не был проигран нами только благодаря стойкости и командам Довера…
— Вы хотите сказать, Джаллон, что Довер руководил боем?! Командовал?! А что капитан роты Разящего?
Джаллон упрямо сжал губы:
— Именно так, командор. Кроме Довера, здесь не было других командиров. Во время войны командовать должен тот, кто способен командовать в бою, а не тот, кто стар и в чинах…
— Это вы обо мне, Джаллон? — командор насмешливо посмотрел на менялу. - Давайте будем в командиры набирать одних только мальчишек. И станем тогда непобедимы…
— Я тоже считаю, что юноша заслужил награду, — Бренн опёрся на рукоять топора. — Если приказ поднять мост отдавал он, то и бой выиграл тоже он. Очень своевременный был приказ…
— А что скажете вы, солдаты роты Разящего?
— Мы шли за Довером и бились под его командой, — загалдели обступившие Тусона солдаты. — Нам другого командира не надо. Довер… Пусть командует Довер…
— И я свидетельствую! — прохрипело откуда-то сверху.
Тусон задрал голову и встретился глазами с выглядывающим между зубцами башни солдатом.
— Я видел, — не умолкал тот, — как Довер командовал боем. Отсюда я всё видел!
— Тогда слезай и свидетельствуй здесь!
— Я не могу, господин командор. Я не в силах откатить ядра, которыми завалил люк…
— А как же ты их на люк натаскал?
— Не помню… Страшно было… А теперь — не могу, — закончил он под общий хохот собравшихся у башни людей.
— Довер, иди сюда. Дайте ему кто-нибудь глоток вина — горло промыть. Да и вообще, не повредит, — басил Вустер. Несколько рук сразу потянулись к оруженосцу с флягами. Довер набрал вина в рот, прополоскал и сплюнул. Затем ещё раз. Третий глоток он уже проглотил и, утершись протянутой тряпицей, стал медленно пробираться к командору под продолжающиеся советы однорукого капитана:
— Старайся на мёртвых не смотреть — это и для нас, ветеранов, неприятное зрелище. Выше, выше голову держи, дружок. Что будешь с ним делать, Тусон?
— Что ж, видно остался я без оруженосца… — Тусон шутливо выдержал паузу, глядя на подходящего к ним Довера. — Принимай, Довер, роту. Пока в чине сержанта. На патент лейтенанта, сам знаешь, экзамен нужен… Не могу я сделать тебя лейтенантом, понимаешь? — командор похлопал нового ротного по плечу. — Не горюй, со временем образуется…
— Да и мы подмогнём, — опять прохрипело сверху, вызвав новый пароксизм смеха. — Не боись, не бросим.
А в роте Разящего, вместе с Довером и застрявшим на башне солдатом осталось всего пятнадцать бойцов. Полегла в этом бою рота… Почти вся полегла…

7.

Раттанар с утра подсчитывал свои потери: цена беспечности для города оказалась слишком велика. Десяток разгромленных (из них — несколько сожжённых) баронских особняков, с полсотни захваченных в плен членов баронских семей (жаль, не сами бароны) и несколько сотен пленённых дружинников — это были, так сказать, вполне нормальные итоги прошедшей ночи, ночи открытого мятежа против Короны. И, если бы не разгильдяйство квартальной охраны, здесь всё могло обойтись малой кровью. А так кое-где баронам удалось вырваться за пределы своих особняков, и справиться с ними оказалось гораздо труднее. Тусон, Вустер и Ларнак, сведя вместе все конные сотни (кроме, конечно же, дворцовых стражей) носились по городу, как угорелые, приводя в чувство то одного барона, то другого. Счастьем было, что в мятеже участвовали немногие, а то, пожалуй, и не совладали бы. Дело осложнялось тем, что приходилось сторожить и городскую стражу, к которой не было ни у кого доверия.
Потери в этих схватках несли, в основном, солдаты Тусона и конники Ларнака. Ну, и квартальная охрана — там, где она осталась на своих постах. Вустер призывал все кары небесные, земные и водные на головы своих недисциплинированных горожан, но, к счастью, мирные, так сказать, жители почти нигде не пострадали, не говоря уже о женщинах и детях. Разве в баронских особняках некоторые попали под раздачу, но это можно было отнести к случайностям войны. И вина за свою челядь ложилась на самих баронов: нечего было мечами махать.
А вот несчастье, случившееся у Скиронских ворот, выходило за рамки всяческого понимания. Бойня, организованная празднично настроенной толпе горожан, в которой погибло огромное количество и детей, и женщин, повергла в ужас далеко не пугливых раттанарцев. Враг, с которым жители столицы встретились этой ночью, был настолько чужд человеческой природе, что робость перед ним проступила даже на самых храбрых лицах, особенно хорошо заметная после осмотра трупов лысых.
Та неведомая никому сила, сумевшая превратить нормальных людей в безволосые человеческие подобия, почти утратившие обычные человеческие черты, и проявившая себя особенно страшно после их смерти, привела в смятение и командора Тусона, и капитана Вустера, и повидавшего всякое Джаллона, и бывшего сорвиголову Ларнака. Все они растеряно бродили от одной кучи трупов к другой, всюду натыкаясь на одно и то же: на наполненные непонятной жижей или и вовсе пустые черепа убитых — там, где эта жижа вытекла.
Первым натолкнулся на эту особенность лысых меняла, очень тщательно оглядывавший каждого лысого. Не надеясь опознать кого-либо только по лицам, он осматривал и их тела в поисках знакомых ему шрамов, и руки, на которых остались нетронутые врагами перстни и кольца: видимо, тот, кто сотворил подобное непотребство над людьми, был не слишком охоч до золота. Интересовал Джаллона и цвет глаз. Потому-то, подняв у одного из убитых веко, и нашёл меняла жидкий мозг в полупустом черепе — труп до этого лежал на боку.
От неожиданности он надолго замер, присев у трупа на корточки, и не сразу ответил Вустеру на его вопрос:
— Что вы ищете среди лысых, Джаллон?
— Я ищу не «что», а «кого», капитан, — едва слышно выдавил из себя меняла. - Мои разведчики, наверняка, где-то среди них. Но вы правы: я нашёл именно «что». Не хотите взглянуть?
Вустер взглянул и едва не повёл себя так же, как Довер сразу после боя. Только своевременный глоток из фляги Джаллона помог ему преодолеть тошноту.
Приглашённые к осмотру маги самых разных специальностей, даже очень далёких от медицины, только разводили руками, не в силах ничего объяснить. Мастер-маг Кассерин, самый старый и самый сильный среди магов Раттанара, задумчиво покачал головой и долго-долго переговаривался вполголоса с Верховной жрицей Матушки Апсалой, но внятного объяснения никто из них тоже не дал.
— Что вы можете нам рассказать, Бренн? — пристал к гному Тусон, когда они поднялись на крепостную стену, чтобы определить, далеко ли отошёл от города враг. — Ваш источник информации хоть как-то объясняет то, что мы видели?
— Я так же поражён, как и вы, командор. Нет никаких сомнений, что перед нами переделанные люди. Но — как?! Не смотрите на меня с таким сомнением, я ничего не знаю об этом.
— Так ли это, Бренн? Мы, всё же, в одной лодке. Король Василий, похоже, из ваших, гном.
— Нет, командор. Король — человек, такой же, как вы. Или почти такой же. От нас у него только доспех: приказ Старейших — сделать всё, чтобы сохранить последнего короля и последнюю соргонскую Корону.
— Из какого он королевства? И кем был до избрания Короной?
— Понятия не имею, кем он был. Всё, что мне известно о короле, что он — не соргонец. И вообще не из нашего мира.
— Скажите, Бренн, о битве в Скироне вы говорили правду? Или это трюк, чтобы мы не расслаблялись?
— Это — правда, командор, и мне уже здорово попало от Старейших за длинный язык.
— От местных, раттанарских, или от главных, из Железной Горы?
— Не надо ловчить, командор. Я не хочу портить с вами хороших отношений, но… Поймите меня правильно — мы с вами даже ещё не союзники, и выдавать секреты… Нет, этого не будет, командор.
— Значит, из Железной Горы… Вы можете давать мне советы, когда возникнет такая необходимость? Совет мудрого гнома всегда будет принят к сведению. И даю вам слово, что не стану ни с кем делиться, без вашего на то согласия, ни самим советом, ни своими соображениями, связанными с ним. Договорились, Бренн?
— Разве нужен договор, чтобы советовать? Совет, он больше от души. Созреет желание — дам, не созреет — откуда же совету взяться?
— Что ж, и это — ответ! Надеюсь, что нужное время не упущу ни я, ни вы, дорогой гном.
— И я надеюсь, командор. У нас обоих нет времени на всякие там упущения. Иначе мне будет стыдно перед Старейшими, а вам — придётся держать ответ перед королём. Никому не известно, что — хуже.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1.

— Рад видеть Вас, Ваше Величество. Позвольте представить Вам мастера Бренна, — Тусон поклонился королеве Магде и одновременно, изящным движением руки, указал на стоящего рядом гнома. — Помощь, оказанную нам гномами, невозможно оценить…
— Как и определить размеры благодарности раттанарцев за спасение города от врагов. Рада видеть вас, мастер Бренн. Нет ли какой нужды у вашей общины или срочной просьбы, которую я могла бы исполнить?
— Рад видеть Вас, Ваше Величество, — гном по придворному шаркнул ножкой во время поклона. — Просьба у гномов всегда одна — равенство в правах с людьми, Ваше Величество. Но сейчас не время и не место обсуждать эту тему…
— Я не согласна с вами, мастер Бренн. И время, и место вполне подходящие для этого разговора. Поле боя, на котором оба наших народа пролили свою кровь в битве с общим врагом, уже уравняло гномов с людьми. Согласитесь, что те, кто идут в бой, рискуя собственной жизнью, чтобы спасти чужие — равны между собой. Равны уже хотя бы потому, что делают равный вклад, ставят одну и ту же ставку, и когда кости Судьбы лягут неблагоприятно, платят всем своим достоянием — жизнью. Я не знаю более равных в правах, чем солдаты. Там, где платят своей кровью, больше нет места неравенству.
— Но законы, Ваше Величество! Человеческие законы!
— Вы правы, мастер, называя законы человеческими. Это значит, что законы пишутся для людей. Но пишутся они теми же людьми. Разве сможет кто-либо из братства воинов, братства, скреплённого пролитой кровью, переступить через воинскую честь и лишить в мирной жизни каких-либо прав своего брата по оружию? Какие бы причины ни привели ваших гномов на поле боя, но результатом этого действия может быть только один — равенство прав между гномами и людьми. Законы будут изменены, мастер Бренн: жители Раттанара умеют быть благодарными и добрыми друзьями…
Магда начала объезжать места боёв в городе, едва рассвело. На возражения сержанта Клонмела королева ответила:
— У меня и моего народа — общее горе. Теперь уже не только я утратила близкого человека. Сегодня в Раттанаре, наверное, нет семьи, где бы не оплакивали кого-нибудь. Люди нуждаются в помощи и сочувствии. Даже несколько ободряющих слов, просто какой-либо знак внимания с моей стороны даст нашим горожанам понимание, что они не будут обречены на одинокую скорбь, что заботу о них и их защиту государство по-прежнему берёт на себя. Я — королева, сержант, пока ещё — королева, и не к лицу отсиживаться мне во дворце, когда мой народ в беде. Кладовые дворца полны и продуктами, и другими товарами, в которых у подданных Короны, возможно, возникла острая нужда. Прикажите заложить мой возок и ещё один, нет, лучше — два, для фрейлин, кто посмелее: кому-то же надо записывать просьбы раттанарцев.
Желающих сопровождать королеву оказалось много: почти все, страдающие любопытством, девицы увязались за Магдой, и потребовалось для них не два, а пять возков. Впрочем, здесь, на городской стене недалеко от Скиронских ворот, из фрейлин осталось всего две: Огаста и Сула. Остальные не справились с охватившей их дурнотой при виде мёртвых тел и залитого кровью снега. Королева отправила девушек обратно во дворец, нимало не жалея о содеянном. Не те нынче времена, чтобы продолжать тепличную жизнь и не замечать ужасов войны. Ничего, протошнит, проплачутся и — будут в порядке. Это мёртвых нельзя вернуть. Вон их, сколько на улице у ворот.
Магда продолжала беседовать с Тусоном и Бренном, а глаза сами всё время косили туда, где под командой Вустера возились солдаты и горожане, убирая мертвецов.
Бренн был сильно озадачен. Он не знал, что ответить королеве на её декларацию о равенстве людей и гномов, понимая, что не в её власти изменить законы в пользу гномов даже в пределах столицы — время правления Магды кончилось. Вот только королеве не скажешь об этом. Но и молчать было невежливо. Он открыл уже для ответа рот, когда заговорил Тусон, движимый теми же соображениями:
— Мастера Бренна следует сегодня же ввести в штаб квартальной охраны помощником Вустера. Только Вы, Ваше Величество, сможете приказать Коллегии издать подобный указ, — Тусон встретился взглядом с Огастой, чьи глаза были полны молчаливой мольбы.
— Конечно, господин командор, я отсюда поеду к Рустаку, — Магда тоже взглянула на фрейлину и сменила тему разговора. — Потери среди ваших солдат велики? Например, в роте Водяного?
— Без потерь не обошлось, Ваше Величество. Но главные герои этой роты остались живы. Я имею в виду её командира, лейтенанта Яктука, и ротного инструктора по рукопашному бою капрала Тахата. Оба, правда, ранены… Но не опасно, уверяю вас, дамы, — поторопился пояснить Тусон в ответ на горестный стон Огасты. — Но я не вижу с Вами дамы Сальвы, Ваше Величество!
— Она по просьбе бабушки, баронессы Лонтир, неотлучно находится с ней. Вы сказали — герои, командор? Я не ослышалась?
— Именно так я и сказал, Ваше Величество. Сегодняшняя ночь была ночью подвигов, и я счастлив, как командир, что роты священных отрядов в свой первый бой уже коснулись крыльев Славы. Горожане Вустера и Ларнака тоже были хороши, как и гномы мастера Бренна. Но роты были основой обороны города, а в ротах тон задавали мальчишки… Я явлюсь к Вам с подробным докладом, Ваше Величество, когда мы определимся с потерями и продумаем церемонию похорон погибших…
— Всех погибших, с нашей, я имею в виду, стороны, следует хоронить вместе. Женщины, дети, люди, гномы… Все они погибли за город Раттанар и заслужили равных посмертных почестей. Вы согласны со мной, господа?
— Да, Ваше Величество, — командор Тусон.
— Да, Ваше Величество, — мастер Бренн, гном.

2.

Королевский прокурор Рустак провёл далеко не лёгкий час, пытаясь убедить королеву в невозможности изменения законов, ограничивающих гномьи права. Коллегия, получившая от Фирсоффа полную свободу управления Раттанаром в отсутствие короля, имела право на издание любых указов, но прокурор этим правом пользовался очень осмотрительно: кто знает, что понравится, и что не понравится новому королю, Василию, в деятельности Коллегии, а, значит, и самого прокурора.
Законы же, ограничившие права гномов, направлены были, прежде всего, на защиту прав самих людей, так как талантливость гномьего народа при равных с людьми возможностях давала преимущество гномам. К тому же, гномы не были подданными ни одного соргонского королевства, и вот уже триста с лишним лет жили в Соргоне на положении иностранцев из неизвестно какого государства. 
Основными запретами для иностранцев в любом соргонском королевстве были запрет на разработку недр и запрет на право владения землёй. Но иностранцам от этого было ни кисло, ни сладко: в родном королевстве они обладали всеми правами. А вот гномы своего королевства не имели. Когда гномий народ прошёл в Соргон через Переход, спасаясь от полного уничтожения в родном мире, Совет Королей разрешил им расселиться, но только городскими общинами по всем двенадцати королевствам, и земли во владение не выделил. Короли опасались усиления гномов.
Одни только Хранители Аквиннара рискнули предоставить гномам небольшой земельный надел для поселения: крутобокую и самую высокую вершину Кольцевых гор, носящую название горы Железной. Там, внутри горы, и существовал единственный в Соргоне гномий город с тем же названием — Железная Гора. Можно представить, как был унижен народ рудокопов, лишённый возможностей вести привычный образ жизни. И как был обижен на людей за эти лишения.
— Ваше Величество, — отбивался от настойчивости Магды Рустак, — никто не решится изменить эти законы, не зная мнения нового короля. Никакие полномочия не заставят меня совершить столь опрометчивый поступок. Я опасаюсь быть обвинённым королём Василием в государственной измене, и завершить свою карьеру, лишившись головы на плахе. Во время войны головы сначала рубят, и только потом разбираются — а стоило ли?
На помощь королеве неожиданно пришли Маард и барон Геймар. Желаниями они руководствовались разными, но дружно насели на прокурора, приводя множество и реальных, и надуманных причин в поддержку королевы. Глава Совета городов видел в гномах надёжных торговых партнёров и, опираясь на их независимость, мечтал добиться большей свободы для городского самоуправления. 
Глава же Дворянского собрания в гномах искал дополнительную поддержку против горожан: после сегодняшней ночи быть бароном стало намного опаснее, и высших дворян на улицах сопровождал издевательский свист, а то и комки мусора, летящие из подворотен и окон.
Все четверо сходились в одном: гномы — ценные союзники, и следует сделать всё возможное, чтобы не оттолкнуть их старыми обидами. Как только выяснилось, что существует некоторое единство во взглядах Коллегии и королевы, сразу же был найден и достойный компромисс.
Указы о равных правах гномов и людей решили оставить королю: пусть Василий сам решает, как лучше отблагодарить гномов. Но петиция на имя короля с прошением о пересмотре прав гномов была составлена и подписана тремя членами Коллегии и вдовствующей королевой, и списки с неё пошли по рукам городских жителей для сбора их подписей: лишний довод не повредит.
Мастер Бренн, таки, был введен в штаб квартальной охраны, именно, как заместитель Вустера, и гномьи патрули уже к вечеру затопали по улицам Раттанара. 
Магда вернулась во дворец довольная: для не имеющей ни силы, ни власти отставной королевы она смогла добиться многого, и главным было то, что явившийся во дворец следом за ней Бренн положил к её ногам свой страшный топор, принеся присягу Раттанару до окончания войны. Так королева, отношение к которой окружающих было смесью уважения и жалости, вдруг обрела силу, и голос Магды стал едва ли не самым главным в политической жизни столицы.
Вечером того же дня гномам случилось оказать Раттанару ещё одну услугу. Когда стемнело, к хозяйственным воротам дворца подъехали сани, гружённые бочками и кувшинами. Дворцовые стражи, услышав в ответ на вопрос: «Чего надо?» обычное — «Вино для дворца» стали открывать ворота. Оказавшийся поблизости гномий патруль, напротив, заинтересовался печатями на кувшинах.
Возница не стал дожидаться дополнительных расспросов и, едва гном колупнул ногтем глиняную пробку с печатью на горлышке кувшина, бросился наутёк. Гном, не долго думая, швырнул кувшином вслед беглецу. Ударившись о накатанную санями дорогу, кувшин треснул, и столб пламени высотой не ниже второго этажа охватил возницу. На гномов и дворцовых стражей пахнуло жаром, и от яркого, на удивление белого, огня заболели глаза.
А впереди горело всё, на что попало содержимое кувшина. Горел, само собой, возница. Горел снег. Горел накатанный лёд дороги. Горел камень мостовой — после того, как сгорел лёд. Горела земля, обнажившаяся под сгоревшими камнями мостовой. Казалось, сам воздух горел этим странным белым пламенем: становилось трудно дышать, и солдаты с гномами пятились от обжигающего жара, пятились и отводили с собой сани.
Сержант Клонмел послал за магом Кассерином и, несмотря на долгие поиски, маг ещё не менее двух часов смотрел на огонь вместе с подъехавшими Тусоном, Вустером и Бренном, прежде чем спала температура, и стало возможным приблизиться к очагу пожара. Когда погасло пламя, на месте разбитого кувшина осталась яма не меньше пяти шагов в поперечнике и глубиной в полтора человеческих роста.
— И это от одного только разбитого кувшина? — Кассерин покачал головой. - Поставьте у ямы охрану: когда остынет, попробую взять образцы… А сани… Сани я заберу в надёжное место, где содержимое остальной посуды никому не будет угрожать. Эх, Бальсара бы сюда — он один способен так укрепить стенки сосудов, что потом ничем не расколотишь. Я попробую, как смогу, но до Бальсара мне далеко.
— А может в остальных кувшинах нормальное вино? Обычное вино, я имею в виду, — предположил один из солдат.
— Хочешь проверить? Пожалуйста, только где-нибудь подальше от нас и от города. — Кассерин второй раз за день не знал, что ответить ожидающим его разъяснений людям. — Я не чувствую магии, господа. За всем за этим я не чувствую магии. Соберите всех учёных, всех магов Раттанара: пусть поглядят. Но мне кажется, что это — не магия…
— Магия или нет, но того, что на санях, на полгорода хватит, — Вустер провёл рукой по пузатому бочонку. — Моим горожанам поручать охрану этих саней нельзя — ещё откроют сдуру. Ваше надёжное место, мастер, где оно?
Кассерин зашептал в ухо капитану. Шептал долго и закончил заявлением в голос, что там охрана не нужна.
— Будем надеяться, мастер-маг, — капитан потёр переносицу и поскрёб изуродованную щеку. — Ладно, разошлись по местам, а то всю ночь здесь проторчите. Давайте, ребята, давайте…
Сани с Кассерином и бочками скрылись за углом, и никто не знал, куда мастер-маг повёз этот смертельный груз. Одному только Харбелу, последнему ученику мага, было дозволено сопровождать своего учителя, да поехал верхом Тусон — провести сани через посты за пределы города.

3.

— Ты заметила, какое сходство? — Сула прижалась к Огасте и шептала едва слышно, хотя других пассажиров в возке не было: впечатлительные барышни покинули свою королеву ещё утром, у Скиронских ворот. Лишь две фрейлины, Огаста и Сула, следовали за Магдой, пока та не решила возвращаться во дворец. И только тогда обе отпросились навестить роту Водяного, а затем — и Сальву: вдруг она ещё не знает подробностей ночного боя?
Возок еле полз от одного поста до другого, и было слышно, как ругаются с постовыми дворцовые стражи (королева выделила десяток в сопровождение девушкам), требуя пропускать возок без задержек и бессмысленной проверки. Запоздалая бдительность квартальной охраны вызывала раздражение не только у стражей — девушки тоже теряли терпение из-за неторопливой езды. Иногда постовые пытались заглянуть внутрь, чтобы рассмотреть, кто там едет. Но стражи к дверцам никого не пускали, а через окошки ничего не разглядишь: в возке, конечно же, было намного темнее, чем на улице.
Огаста мысленно торопила и стражей, и постовых, и сам возок, и потому не сразу сообразила, что подруга обращается к ней.
— Какое сходство? Кто на кого похож?
— Довер здорово похож на моего отца. Одно лицо, да и фигура. Моложе только. Ты не заметила, разве?
— Да я как услышала, что Тахат снова ранен, уже ничего не видела и не понимала. Второй раз за восемь дней… О, боги! Всего-то восемь дней служит, а кажется, будто вечность… Довер… Довер… — Огаста добросовестно попыталась представить бывшего оруженосца Тусона. — Не знаю, Сула. Я плохо помню лицо барона Инувика: столько событий за последние дни, себя бы не забыть. Думаешь, Довер — твой родственник?
— Хотелось бы… Да не с моим счастьем… А скажи, он молодец! Подумать только — всего шестнадцать лет, а уже спас город…
— Он же не один был там, Сула. Но храбрый, верно! Почти как мой Тахат.
— Ну, да, у тебя же всё самое лучшее, всё самое-самое, — Сула невесело рассмеялась. — Нам, убогим, только в твоей тени и жить…
— Ты что, обиделась? Вот дурочка! Я же не из хвастовства… Мне, знаешь, как за него страшно? Проклятая война! Я каждую минуту жду: вот-вот придут и скажут, что его больше нет… Как, ну, скажи, как жить после этого?
— Завидую я тебе… И Сальве завидую… Вам есть, за кого бояться… Когда боишься за другого, самой не так страшно. А мне… А я… Я просто с ума схожу от страха… От страха за себя… И никого рядом сильного, никого храброго, такого, чтобы за меня мог, что угодно сделать… Как же мне страшно, Огаста!
— А что же лейтенант Илорин? Про него ты уже забыла?
— Забыла?! Да я так глупо себя с ним вела, что мне до смерти об этом не забыть. Причём, безо всякого повода с его стороны. Он, наверное, все эти дни думает, что связался с круглой дурой, у которой ни стыда, ни воспитания приличного нет…
— Ну, это ты, Сула, зря. Лейтенант — душка, и если бы не было у меня Тахата, тебе пришлось бы здорово за него побороться…
— Лейтенант — простолюдин, и моя мать скорее убьёт меня, чем позволит всего лишь посмотреть в его сторону. Отцу, тому, наверное, было бы всё равно, чем занят неудачный ребёнок… Я имею в виду, что я не сын, не наследник титула и поместий. Да что там отец — раз он был в свите короля Фирсоффа, то и говорить не о чем. Тебе хорошо: захотела, и в переписчика влюбилась. Правда, он неожиданно стал солдатом, но ты-то этого не могла знать. Переписчик и переписчик — никто ни полслова тебе за это, ни полвзгляда. Хорошо быть купеческой дочкой…
— Чего там хорошего: у купцов браки всегда лишь по расчёту и заключаются. Одна только выгода, да мечты о богатстве. Это мне просто повезло. Понимаешь, отец очень любил мою мать, и после её смерти я — самое дорогое о ней воспоминание. Так он мне говорит, так и поступает. Мой старый Ахаггар, конечно, строг, но не самодур, и все его запреты нисколько не ограничивают моей свободы, а только защищают от моих глупостей.
Сула заинтересовалась:
— И много их было, глупостей твоих?
— Да уж, хватало. Но папка молодец, выдержал, не поддался, — Огаста расхохоталась. — Да и глупости все — так, детские шалости, ничего серьёзного, — и Огаста быстро-быстро зашептала что-то на ухо Суле. Та тоже рассмеялась, весело и непринуждённо, и назойливые страхи на время покинули девушек. Разве, что собственный смех показался им сейчас неуместным, и обе попытались умерить веселье, зажимая ладошками рты. Девичий смех, он всегда такого свойства, что, начавшись раз, сразу остановлен быть не может. И потому девицы до конца поездки тихенько хихикали в кулачок, и в лазарет роты Водяного вошли, ещё сверкая смешинками в уголках глаз.

4.

В роте Водяного раненых было не меньше сотни, среди них — несколько тяжёлых. Измученный Сабах еле держался на ногах от усталости, и встретил гостий неприветливо.
— Почему бы вам не поискать других развлечений? — проворчал он, едва девушки переступили порог лазарета. — Целый день нет покоя от любопытных девиц и престарелых невест: так и шастают туда-сюда, так и шастают…
— Что с вами, маг!? Это же я, Огаста! Мы виделись с вами совсем недавно, когда вы лечили Тахата…
— Тахата? Не знаю, кто это, и знать не хочу. Мальчишка! Неслух! Разгильдяй!
С такой раной оставаться на ногах, когда я говорю, что надо в койку. Кто я — ротный маг-лекарь или деревенский коновал?..
— Вам лучше знать, — прервала излияния мага Сула. — Нас это не касается. - Она напустила на себя высокомерный вид и процедила сквозь зубы:
— Так, где вы говорите, Тахат?
Сабах замолк и, в сердцах махнув неопределённо рукой, занялся следующим раненым.
— Что это с ним, Огаста? Какая муха его укусила?
— А я знаю? И куда же подевался мой ненаглядный капрал?
Девушки обошли все койки в лазарете и, не найдя Тахата, вышли в коридор, где и упёрлись в большой живот сержанта Хобарта.
— О, какие люди, и без охраны!
— А вот и нет: на улице нас ждут стражи…
— Видел-видел, от них и узнал. Нету Тахата в роте, Огаста. В городе он, патрули проверяет. Наш лейтенант плох — воспалилась рана, и Сабаху одному не совладать. Ты же видишь, сколько раненых… Лейтенант приказал основное внимание уделять солдатам.
— А где сам Яктук?
— У себя, без сознания он. Я, Куперс и Тахат разделили между собой его обязанности, вот Тахат и отказался вылёживаться. А Сабах — он за лейтенанта переживает, и каждый поперёк его только злит. Езжайте, девчата, во дворец, не надо вам здесь…
— Вот ещё, никуда я не поеду! — Огаста топнула ножкой, как одна она умела это делать. — Сержант, почему Сабаху никто не помогает? Несколько здоровых лбов вполне могут взять на себя перевязку и промывку ран. Пусть поставят котлы — греть воду. И кто там есть свободный — присылайте их в лазарет. И попрошу не возражать фрейлинам королевы…
Есть, есть ещё особы женского пола, вокруг которых вращается весь мир, и намного быстрее, чем вокруг солнца. Сула с восторгом смотрела, как суетились солдаты роты Водяного, выполняя команды её подруги, и толстый сержант Хобарт носился, чуть ли не больше всех.
Дело у Сабаха сразу пошло быстрее. Огаста, Сула и выделенные Хобартом солдаты помогали магу-лекарю, чем могли: поддерживали, перевязывали, обмывали и снова — перевязывали, обмывали, поддерживали. Огаста даже рискнула, с одобрения Сабаха, зашить портняжной иглой пару чистых, проверенных магом ран. Тому только и оставалось, что приложить руки, давая импульс на излечение.
Возок с охраной отбыл во дворец пустой, и один из стражей увёз Её Величеству записку от Огасты с объяснением причины их с Сулой отсутствия возле королевы. Был упомянут в записке и несчастный, мечущийся в бреду Яктук: девушки не забыли о подруге и слёзно умоляли Магду помочь чем-нибудь жениху Сальвы.
Глухой ночью, когда поток раненых иссяк, обеих девушек увели отдыхать в казарму, где для них выгородили одеялами угол с двумя кроватями. Усталые фрейлины заснули сразу, и их глубокий сон не был потревожен ни одним солдатом, которые на цыпочках уходили и приходили, сменяясь в патрулях и на постах. Неосторожным, кто случайно звякал железом доспехов, Хобарт показывал огромный волосатый кулак, и нарушитель тишины испуганно замирал, прислушиваясь: не разбудил ли?
Под утро приехали Магда с Апсалой, и пока жрица Матушки вместе с Сабахом собирала заново раздробленную кость левой руки Яктука, королева тихо проследовала в выгороженный одеялами угол, и с любовью смотрела на своих фрейлин, спящих в роскошных платьях, перемазанных солдатской кровью. И думала с нежностью о дочери богатого купца и баронской дочери, так легко, без жеманного позёрства, принявших участие в грязной работе по уходу за ранеными.
Вот, думала она, командор Тусон назвал прошлую ночь ночью подвигов. Но ведь и эта ночь — тоже ночь подвигов, потому что Сула с Огастой, не задумываясь, совершили свой подвиг. И вообще, думала она, в Раттанаре началось время подвигов, и подвиги будут совершаться что днём, что ночью, большие и маленькие. Хотя, нет, маленьких подвигов не бывает. Какое бы малое дело не было этим подвигом, подвиг — всегда большой, потому что совершается на пределе человеческих сил или даже сверх возможностей человека.

5.

Магда оставалась в роте Водяного недолго — во дворце была назначена встреча с архитекторами и магами-зодчими. Королева думала заказать им строительство погребального комплекса для погибших в ночь мятежа раттанарцев. Денег, собранных на первом зимнем балу, должно было хватить: никогда не имея дел с королевской казной, Магда и сейчас не хотела обращаться к казначею для оплаты строительства. Да и королевский казначей Сурат, с которым у королевы сложились вполне приятельские отношения, наверняка, разделил судьбу Фирсоффа. А кто остался в казначействе вместо него, королева не имела понятия. Мечту о сиротском приюте приходилось отставить, хотя сейчас только приюты и строить: война — главная причина сиротства.
Тот же бальный зал, что и семь дней назад, те же люди, но настроение уже не то. Атмосфера торжественного ожидания, которая предшествует какому-либо важному событию, сменилась ожиданием тревожным, предрекающим дальнейшие неприятности и лишения. Зал был полон следов прежней активной деятельности: до гибели Фирсоффа здесь несколько дней успела поработать группа молодёжи под руководством старого архитектора Наджаффа. Дружно начатый проект сиротского приюта был заброшен всего четыре дня назад, а казалось — прошла вечность.
Королева долго не знала, как начать. Лишь переводила взгляд с одного лица на другое, словно пересчитывала пришедших на её зов. Но и без подсчёта было видно, что сейчас в зале намного меньше людей, чем в прошлую встречу. Это и помогло найти необходимые для вступления слова:
— Я вижу, что кое-кто не смог придти. Видимо, вчерашней ночью они или их близкие оказались у Скиронских ворот. Это наша общая беда и наше общее горе. За всю историю королевства город не видел у своих стен врагов и не знал таких потерь от встречи с ними. Погибли не только солдаты, для которых смерть в бою — дело, более-менее, естественное. Погибли женщины, погибли дети. Все жертвы прошлой ночи — жертвы войны, и погибли за будущее Раттанара. И не важно, сражались они или нет — все они пали в бою, и должны быть погребены вместе. Я хочу, чтобы вы, господа, создали мемориал над местом их погребения. Такой мемориал, чтобы для будущих поколений сохранилась не только память об этой ужасной ночи, но и память о нашем единстве, о нашей гордости, о нашей непобедимости. Вы знаете, что погибли не одни только люди. Погибли и гномы. Их вождь, Бренн, как вы, наверное, знаете, принёс присягу королевству до окончания войны. Он согласен на совместное погребение гномов с людьми. Меня поддержали и члены Коллегии, и штаб квартальной охраны. Я прошу оставить все ваши занятия и приступить к этой работе немедленно. Что же касается…
— Одну минутку, Ваше Величество! — старейший архитектор Наджафф, как и в прошлый раз заговорил первым. — Простите мне бестактность, но я хотел остановить Вас прежде, чем Вы закончили последнее предложение. Я заявляю сразу, что за эту работу берусь, не раздумывая, и буду работать по зову моего сердца. Это мой долг перед теми, благодаря кому у меня ещё есть такая возможность. Все, кто согласен со мной, присоединяйтесь, милости прошу. Но я не позволю никому, — голос Наджаффа вдруг стал злым, — слышите, никому, кто желает нажиться на нашей общей беде, я не позволю принимать в этой работе участие!
— Браво, мастер Наджафф! — молодой маг-зодчий Бентос, оглянувшись, дерзко посмотрел на своего пожилого коллегу — мага-зодчего Массола. — Мы, молодёжь, с вами. Верно, ребята?
А сам всё не сводил дерзких глаз с Массола. Массол заёрзал под неприятным взглядом молодого мага, старательно делая вид, что заинтересован разбросанными вокруг эскизами сиротского приюта.
Королева поняла, что Наджафф снова, как и на прошлой встрече, спас её от неловкости: предложение денег в данный момент могло обидеть многих из собравшихся в бальном зале. Многих, да не всех. Магда не удержалась от мелкой мести и повторила вопрос, заданный ею семь дней назад, когда решалось, быть или не быть сиротскому приюту:
— Что вы думаете об этом, мастер Массол?
Лицо мага-зодчего, оказавшегося в центре внимания, восторга не выражало, но он сдержался, и, что бы там не думал на самом деле, нашёл в себе силы ответить без явно заметного раздражения:
— Я, как все, ясное дело. Разве можно думать иначе? Я ведь тоже — раттанарец, — чем больше Массол говорил, тем искреннее звучало его возмущение.
— Разве я дал повод подозревать меня в чём-либо?.. Или кто-нибудь сомневается в моей порядочности и честности?
— Ну, что вы, мастер! — Бентос едва скрыл насмешку, но фраза, всё равно, получилась двусмысленной, — Мы просто рады видеть столь откровенное их проявление в ваших словах и поступках…

6.

— Это платье нравилось Тахату больше всего. И я в этом платье была чудо, как хороша, — Огаста чуть не плакала, разглядывая белые кружева на обоих рукавах: пятна засохшей крови казались почти чёрными в полумраке отгороженного одеялами закутка в казарме. — Как я теперь Тахату покажусь: мятая, грязная, и переодеться не во что. Неряха ты, купеческая дочь, скажет он мне. А ещё и фрейлина королевы… Съездила на свидание, называется. И во дворец… в таком виде… Как мы вернёмся во дворец, Сула? Разве можно на такое платье надевать шубку?
— Тебя послушать, так ты, вроде бы, жалеешь, что помогала вчера Сабаху…
— Ну, ты скажешь! То — одно, а это — другое. Я что, не имею права выглядеть прилично? В жизни не была такой замарашкой. А тебе, разве, не нравится быть опрятной?
— Огаста, я тебе сочувствую, но нам надо ехать. Всё равно, только во дворце мы сможем привести себя в порядок. Твоя шубка как-нибудь переживёт, как и моя. Я уже совсем сопрела, тебя ожидаючи. Хватит страдать, одевайся, поехали. Если ты, конечно, не решила поселиться в казарме роты Водяного.
Огаста натянула шубку и старательно запахнула её, пряча запятнанное платье:
— И зеркала у них нет… И Тахата я так и не видела… И вообще… Ну, двинули, Сула, я — готова.
Девушки выглянули за одеяла: казарма оказалась совершенно пустой, и быстро-быстро проскользнули к выходу. А там, за дверями, во дворе особняка, их ждал сюрприз.
От крыльца до распахнутой дверцы возка лежали дорогие ковры, неожиданно яркие на утрамбованном солдатскими сапогами снегу. Будто кусочек весны вдруг свалился на плац роты Водяного ослепительно-пёстрым цветочным лугом, да так и замер на нём в растерянности от своей ошибки. Вдоль ковровой дорожки стояли солдаты в полном вооружении и едва, идущая первой, Огаста ступила во двор, дружно ударили мечами о звонкие щиты, и разнеслось над молчаливым Раттанаром громкое солдатское:
— Хо-о-о! Хо-о-о! Хо-о-о!
И снова Сула поразилась выдержке своей подруги. Сама, будучи ошеломлена неожиданным почётом, она с удивлением наблюдала спокойное, безразличное и даже слегка высокомерное выражение на лице Огасты. Та, словно всю жизнь принимала воинские почести, гордо выпрямившись, не шла, скорее — шествовала, к возку, у которого их ждал Яктук, салютующий обнажённым мечом.
Раненая рука лейтенанта была в лубке на перевязи, лицо — бледно нездоровой бледностью, но это не портило, а даже подчёркивало торжественность происходящего. Голос Яктука зазвенел в морозном воздухе, когда девушки приблизились к нему на оговоренное уставом расстояние.
— Благородные Огаста и дама Сула! Я, командир роты Водяного лейтенант Яктук, рад приветствовать вас в расположении нашей роты. Благодарю вас за моих солдат и от своего, и от их имени. Нет благодарности большей, чем благодарность солдата спасшему его жизнь человеку. Помните, что вся рота Водяного, от рядового до командира, к вашим услугам, когда бы они вам не понадобились. Каждый меч, каждое копьё, каждый кулак нашей роты готовы стать вашей защитой в любое время. Я приказал внести ваши имена в списки роты, и вы теперь входите в наше воинское братство. Капрал Тахат! Вручите почётным солдатам нашей роты парадную форму роты Водяного!
Откуда-то появился Тахат с двумя комплектами формы. Из-под бинта, скрывающего лоб капрала, на Огасту смотрели два весёлых любящих глаза, и тихий шепот «Я горжусь тобой» расслышала только Огаста. Сула, стоявшая рядом с ней, всё своё внимание направила на продолжающего говорить Яктука.
— Мы подобрали самые маленькие размеры, но боюсь, что даже они будут для вас несколько велики. Простите, но чем богаты…
Возок с фрейлинами выехал за ворота особняка под громовое солдатское «Хо-о-о! Хо-о-о! Хо-о-о!», и слова Огасты:
— Тебе всё ещё страшно, Сула? — были едва слышны в этом крике.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1.

Прошло чуть больше часа с момента отъезда Огасты и Сулы, когда к Яктуку в комнату явился часовой от ворот особняка, и стал бубнить едва слышным голосом что-то маловразумительное.
Лейтенант терпеливо подождал, пока стеснительный воин возьмёт себя в руки и скажет нечто толковое. Через некоторое время у того получилось, и Яктук узнал, наконец, с чем явился часовой.
— Господин лейтенант, там вас какой-то чокнутый старик спрашивает. А зачем — не говорит, — солдат неловко потоптался на месте, не зная, чего ожидать от Яктука, который не любил, когда его беспокоили по пустякам. — Я сказал, что вы заняты. А он не уходит, плачет даже.
— Как это плачет!?
— Обыкновенно плачет, слезьми. И подвывает вот так, — и солдат показал, как старик подвывает. — Расшибся малость, вот и плачет. Известное дело — старый человек.
— Что значит «расшибся»?
— Упал, в смысле. Упал и ударился. Хромает и синяк на пол-лица. И ссадина на лбу…
Яктук не выдержал:
— Когда вы уже научитесь рапорта отдавать! Стоит и мямлит, словно тот же старик. Где он?
— А там, за воротами. Раз не говорит, зачем пришёл, то я его и не пускаю… Мы не пускаем…
Лейтенант выскочил из комнаты, задев раненой рукой за дверной косяк, и в караулку у ворот явился злой и раздражённый от нестерпимой боли. Но, увидев старика, он забыл и о боли, и о раненой руке, и о нерадивом часовом, не умеющем рапортовать.
— Либер, вы!? Откуда? — узнал он слугу из дома Лонтиров. Либер прислуживал одной только даме Сайде — баронессе и бабушке Сальвы. — Что случилось? Плохо с баронессой?
— Плохо, господин, совсем плохо, — старик снова залился слезами.
Шло время, а подробностей лейтенант пока не узнал. Старика обхаживали все, кому служебные обязанности позволяли торчать без дела в караулке. Отзывчивый Хобарт старался отпоить старика пивом, к которому и сам был неравнодушен. Куперс, напротив, советовал применить вино. Сабах пытался определить повреждения старика, и добился в этом успеха: найдя вывихнутый указательный палец на правой руке, он вправил его и заблокировал боль. Других серьёзных повреждений у Либера не было, так — ушибы. И маг-лекарь достаточно быстро их исцелил.
Общими усилиями Либера привели в относительный порядок, и старик заговорил:
— Они стали съезжаться с утра, два дня назад («В день мятежа, — прикинул Яктук»). Сначала заявилась совсем уж дальняя родня Лонтиров, выразить соболезнования баронессе. Они вели себя пристойно и даже выказали надежду, что барон, возможно, жив. Дама Сайда, хоть и чувствовала себя не очень хорошо, приняла незваных гостей с должным уважением и предоставила им комнаты. Ближе к вечеру приехал Тимон. Он то ли внучатый племянник барона, то ли сын его внучатого племянника, то ли… В общем, он ближайший по мужской линии наследник титула. С его приездом всё изменилось, едва он в грубой форме потребовал у баронессы руки Сальвы. Почтительность у приехавших раньше куда-то сразу подевалась, будто и не было её. Они обступили баронессу и стали требовать немедленного обручения. Тимон схватил Сальву за руку, чтобы подтащить поближе к креслу бабушки, но вы же знаете нашу Сальву… Никто не заметил, как в её руке оказалась вилка, но она ткнула вилкой в лицо Тимону и разорвала ему щеку. От неожиданности и боли он выпустил её, и она заперлась в кладовой. Уже двое суток сидит Сальва взаперти, и эти бандиты вот-вот начнут ломать дверь. Баронессу они удерживают в общей комнате, не переставая добиваться своего. Дама Сайда умрёт, а не уступит, но Сальве это вряд ли поможет: Тимон не выпустит её из своих рук…
Дальше Либер поведал о том, что уже двое суток никому не позволяют покидать дом барона Лонтира, и о ночном сражении сам он, Либер, узнал уже здесь, у ворот, пока ждал лейтенанта Яктука. Сбежать ему удалось из спальни горничных, расположенной на втором этаже фасадной стороны дома, по привязанной к окну простыне. Но та оказалась слишком коротка, и пришлось прыгать, что в его возрасте не так уже и приятно. Конечно же, он упал, конечно же, расшибся, и света белого не видел, пока благородный маг-лекарь Сабах не пришёл ему на помощь.
Когда прервался бесконечный рассказ Либера о своих ушибах, вдруг оказалось, что в караулке нет Яктука. Как он вышел, не заметил никто, но куда поехал — догадались сразу. И сержант Хобарт сказал сержанту Куперсу:
— Он один ничего не добьётся. Да и рана будет сильно мешать. Я бы послал твою сотню за ним следом…
— Сотня — это чересчур. Хватит и десятка солдат. Но таран прихватить стоит. И давай, Хобарт, поторопимся: не попал бы лейтенант в беду…

2.

Но лейтенант попал не в беду, а в дурацкое положение. Как и говорил Либер, доступа в дом Лонтиров не было никакого. Тяжёлые дубовые двери оказались заперты, все окна нижнего этажа закрыты ставнями. Одним словом, дом будто вымер. Во всяком случае, производил впечатление нежилого.
Простыня, по которой старый слуга покинул дом, всё ещё свисала из окна, но воспользоваться ею Яктук не мог: высоко, не достать до нижнего конца простыни. А и достал бы — как влезть по ней на одной здоровой руке?
Лейтенант походил перед домом, попробовал ставни: не сорвать. Что ни говори, а строили дом на совесть, да и содержали в полном порядке. Чувствуя, как зарождается внутри отчаяние, усиленное идиотизмом ситуации, Яктук стал колотить здоровой рукой в дверь и кричать, чтобы открывали немедленно, а то хуже будет.
А что будет хуже? Что могло, вообще, быть хуже, чем его бессилие перед наглухо запертым домом, да ещё и под множеством злорадных взглядов, которые лейтенант чувствовал всей своей кожей? И смотрели на него не только из соседних домов, но и в щели закрытых ставен.
Что ни говори, а толковый и храбрый офицер, поддавшись первому чувству, свалял откровенного дурака: ни Сальве помочь, ни себе он был не в состоянии.
— Отойдите-ка, господин лейтенант, — возникший за его спиной Хобарт бесцеремонно отодвинул Яктука и тут же скомандовал:
— Давай, ребята!
Мимо оторопевшего от неожиданности лейтенанта мелькнуло толстое бревно, и двери рухнули вместе с косяком.
— Вы что, всю роту сюда привели?
— Зачем? Только десяток бойцов. Эти Лонтиры хоть и не берут в руки оружия, но вам с одной рукой, по любому, не справиться с ними.
Куперс остановился у разрушенных дверей и, немного рисуясь, с поклоном произнёс:
— Прошу, господин лейтенант: путь свободен.
— И вы здесь, сержант?
— Мне здесь быть просто необходимо. Как барон, я имею право засвидетельствовать жалобу баронессы и дамы Сальвы Дворянскому собранию на недопустимое поведение нетитулованной родни. Рассказ Либера сейчас записывает ротный писарь, и командор заверит его своей подписью.
Яктук ещё раз удивился собственной бестолковости: кинулся сгоряча спасать женщин, не приняв никаких мер предосторожности. Хорош бы он был спаситель, не подоспей на выручку ротные сержанты! И командор уже знает, какого лопуха поставил на роту…
Прежде, чем переступить порог, лейтенант спросил у Куперса вполголоса:
— А командор, откуда он узнал?
— Встретили, когда ехали сюда. Официально он — не в курсе дела. Ох, и влетит же вам за штурм мирного дома!
А «мирный дом» затаился в ожидании дальнейших событий. Уж, казалось бы, какой грохот подняла упавшая дверь. А ни звука, ни голоса в ответ на вторжение Яктука с солдатами.
— Где они? Сбежали, что ли? — Куперс громыхал басом в пустом доме, и где-то в дальних комнатах ему отзывалось эхо.
— Не должны бы, — ответил ему Хобарт, и в сомнении посмотрел на лейтенанта: если дом окажется пустым, всем идти под суд за разбойное нападение — иначе их действия никто не назовёт.
— Хобарт, вы осмотрите с солдатами нижний этаж. Если кого найдёте, ведите наверх, в общий зал. Скорее всего, что все собрались там, возле баронессы. - Яктук совсем не думал о последствиях. Для него безопасность Сальвы и её бабушки сейчас была главной задачей. Всё остальное — потом, позже. — Вас, Куперс, я попрошу подняться со мной. Вы правы, ваши показания могут оказаться важны для Сальвы. И я хочу, чтобы вы всё видели.
Двое военных поднялись по парадной лестнице и оказались вновь перед запертой дверью. Дверь здесь была легка и изящна, и потому пинок солдатского сапога барона Куперса без труда преодолел сопротивление хилого засова, и открылся зал, полный разгневанных мужчин, столпившихся у неубранного стола.
— Вы не имеете права!
— Бандиты!
— Разбойники!
Гневные крики висели в воздухе так густо, что казалось, и воздуха-то здесь нет, и все собравшиеся трудно дышат словами.
— Ну и кто здесь главный жених? Ты? Ты? Может, ты? — палец Яктука тщетно отыскивал в толпе «жениха», и всё никак не находил желающего на эту должность.
Лицо лейтенанта побледнело от гнева, ноздри страшно раздувались и опадали при его глубоком дыхании. — Я не слышу ответа на свой вопрос, господа.
Яктук прошёл сквозь расступающуюся толпу к креслу, в котором гордо восседала дама Сайда, измученная, усталая, но не сломленная.
— Рад видеть вас, госпожа баронесса! Как вы себя чувствуете? — лейтенант наклонился и поцеловал даме Сайде руку. В ответ она потрепала его по щеке:
— Рада видеть вас, баронет! Что вы так долго собирались к нам в гости? Я решила, что вы уже и думать забыли о моей девочке. Двое суток, что я провела в этом кресле, были такими долгими…
— Приехал, как только узнал, госпожа. Вас сейчас проводят в вашу комнату, и вы сможете отдохнуть. Вы знаете, где Сальва?
— Не торопитесь, голубчик, в свою комнату я всегда успею. Хочется посмотреть на этих героев, когда они имеют дело с мужчиной. Что у вас с рукой, баронет? Вы ранены?
— Пустяки, госпожа баронесса. Ах, да, вы же ничего не знаете. Эти мерзавцы держали вас взаперти, и вы ничего не знаете. В городе произошло сражение, и мы все были очень заняты эти два дня. Простите, я не думал, что вы попали в такой переплёт.
— Раз уж вы здесь, значит всё — в прошлом. Что же вы, господа, перестали требовать руку моей внучки? Вам больше не хочется в бароны?
— Верно, госпожа баронесса. Так, где же наш Тимон, жених неистовый? Покажи-ка мне свою расцарапанную вилкой рожу. Ну-ка, ну-ка, — Яктук прошёлся по залу, разглядывая недовольные лица. — Здесь все, вроде бы, целы. Эй, Тимон, где ты?
— Если вы, господин лейтенант, ищете типа с разодранной мордой, то вот он, — в зал вошёл величавый Хобарт, таща за шиворот здоровенного парня с плохо заживленной раной на щеке: сразу было видно, что в лечении не принимали участия ни маги, ни обычные лекари. Парень был в бешенстве, но пока молчал, злобно поблёскивая глазами. — Я его у чёрного хода поймал: сбежать пытался. Больше внизу никого нет.
— Спасибо, сержант. Теперь осмотрите этот и верхний этажи. Где-то там должна быть Сальва. — Яктук занялся Тимоном, — Привет, герой! Что-нибудь скажешь нам?
— Ваши действия незаконны. Не думайте, что неразбериха в городе поможет вам скрыть ваше преступление. Я сегодня же подам жалобу вашему командиру… Я дойду до королевы… Я буду искать защиты у короля…
— Защиты!? Вам угрожают? Вас преследуют? Барон Куперс, вы видите какие-нибудь причины у этого человека опасаться за свою жизнь?
— Ни малейших, господин лейтенант. И если он немедленно покинет дом баронессы Лонтир, то их, пожалуй, и не возникнет.
— Это бесчестно: использовать оружие против нас, Лонтиров…
— Оружие!? Что с вами, Тимон? Какое оружие!? Сальва победила вас с помощью вилки, а я… Я не могу дать вам пощёчину, потому что вы не бьётесь на поединках, и не смытое кровью оскорбление будет висеть над вами до конца вашей жизни. Я не могу ударить вас кулаком, потому что прикосновенное к вам оскорбительно для меня. Но и отпустить просто так я вас тоже не могу: вы должны быть наказаны за наглое обращение с беззащитными женщинами. — Яктук взял из стоящей на столе супницы разливную ложку, вытер несвежей салфеткой, взятой оттуда же, со стола, и, взвесив черпак на руке, нанёс молниеносный удар в лоб Тимона. Тот без чувств упал на пол.
— Отличный удар, баронет, — дама Сайда была по-прежнему невозмутима. — Два дня я ждала чего-нибудь подобного, и все боги Соргона свидетели, что я счастлива исполнением своей мечты. А вот и ты, девочка! Подожди, Сальва, потом займёшься Яктуком. Сейчас же — помоги мне: всё это время мне не давали выйти из комнаты, и я чувствую настоятельную потребность пройтись. Баронет, — обернулась она в дверях, — если вы намерены ещё кого-то из них огреть поварёшкой по голове, без меня не начинайте — я скоро вернусь…

3.

— И чем же закончился ваш разговор с претендентом на руку дамы Сальвы? - Тусон добродушно расспрашивал Яктука во время ужина в зале дома Лонтиров.
Находящиеся здесь же баронесса и Сальва вежливо ждали, пока лейтенант отчитается перед начальством, чтобы включиться в разговор. Да и прислуживающий за столом раздувшийся от гордости старик Либер был готов в любой момент начать обсуждение своего героического поступка. Нечего и говорить, что головоломный прыжок старого слуги был по достоинству оценён и бабушкой, и внучкой. Тем более, что за помощью его никто не посылал: не было у хозяек такой возможности.
Незадолго до этого ужина командор получил жалобу Тимона на учинённое над ним, Тимоном, насилие солдатами из роты Водяного. Точно такая же жалоба поступила королевскому прокурору Рустаку, а третий её экземпляр получил сержант Клонмел у ворот дворцового комплекса для передачи королеве.
Наглый Тимон рвался лично отнести свою писанину Её Величеству, но сержант был непреклонен. Пригрозив назойливому страдальцу тюремным подвалом за помехи в несении службы, он спровадил надоеду, едва сдерживая смех: Тимон так и не обратился за помощью к лекарям, сохраняя, как доказательство, следы насилия на своём лице, и огромная гуля на лбу, возникшая после знакомства с черпаком, вместе со щекой, разорванной вилкой, делали его лицо мало похожим на человеческое. Сдерживал Клонмел смех, сдерживал, да не сдержал, когда один из солдат спросил у него после ухода обиженного наследователя: «- Что это был за зверь, сержант?»
Учитывая оперативность, с какой Тимон известил все власти города, командор не мог не отреагировать хоть как-нибудь. Выждав время, необходимое баронессе для отдыха, он явился в дом к даме Сайде с визитом — посмотреть на причинённый имуществу Лонтиров ущерб. Там же он рассчитывал застать и лейтенанта, чтобы обсудить с ним дальнейшие шаги по закрытию не возбуждённого ещё дела.
Ротные плотники дверь уже поставили на место, и на стук командора её открыл солдат — Яктук выставил пост в вестибюле дома во избежание повторного явления Тимона «с родичи» перед лицом баронессы. Дверь зала тоже была в полном порядке, как и сам зал. Словно, и не гостила здесь, без малого двое суток, разнузданная от безнаказанности толпа дальней лонтировой родни.
Тусону оказались рады и, не взирая на возражения (к слову сказать, очень слабые), усадили его за стол. Ужин получился почти семейный, поскольку ощущалась между дамами и Яктуком крепнущая родственная связь, основанная на общем горе, и наглая выходка Тимона только способствовала её усилению. Удивительно, но и командор не чувствовал себя среди этих людей чужим: настолько уютной была атмосфера.
На вопросы командора лейтенант отвечал осторожно, стараясь не наговорить лишнего. И не из опасения за себя — просто не желая ставить командира в ложное положение. Вот и сейчас он ограничился короткой фразой:
— Я попросил его покинуть дом баронессы.
— Надеюсь, в вашей просьбе было достаточно такта, чтобы не обидеть своего соперника каким-нибудь необдуманным словом? Знаете, женихи, как правило, очень самолюбивы, — командор от души развлекался беседой, не забывая, впрочем, и о хлебе насущном. — Затягают, случай чего, по судам — не отмажешься…
Баронесса не выдержала:
— Не сомневайтесь, командор, всё происходило очень прилично, и баронет вёл себя настолько предупредительно, что неудачливый жених вынесен был из моего дома на руках. Из соображений его безопасности, я думаю.
— До чего же бывают неблагодарными люди, — резвился дальше Тусон. - Представляете, этот негодяй уже успел накатать жалобы, куда только возможно, и клевещет в них на вас, молодые люди, — адресовал командор свои слова Яктуку и Сальве, — и прикладывает к жалобам своё испорченное лицо…
— Вот уж действительно — негодяй, — баронесса сердито поджала губы. — Пусть только попробует настаивать на своём — тогда я живо пересмотрю выделенные его семье средства!
— А вы, баронесса, не собираетесь возбуждать встречный иск?
— Ещё чего! По такому делу судиться — только себя позорить. Разберёмся внутри семьи. Сами разберёмся.
И командор понял, что ничего хорошего в будущем Тимона не ждёт. Вот уж верно говорят, что каждый человек — творец своего счастья. Или творец несчастья — по выбору.

4.

История, случившаяся в доме Лонтиров с дамой Сайдой и Сальвой, осталась почти незамеченной жителями Раттанара, занятыми похоронными хлопотами. Спешное погребение почти четырёх тысяч убитых, с обеих сторон, отнимало всё время и все силы горожан, и было им как-то не до наследственных проблем в одной из баронских семей.
Каждого покойника следовало, согласно обычаю, обмыть и, одев в чистое, завернуть в саван. Только после этого тело могло быть предано земле. А на улице — зима, и земля сейчас по твёрдости не уступает граниту — зубами не угрызёшь.
Городское кладбище находилось вне стен города между Восточными и Южными воротами, и это была сторона, в которую Раттанар предпочитал не расти: тревожить могилы предков не желал ни один из раттанарских королей. Вели на кладбище так называемые Кладбищенские ворота, которые относили к разряду малых врат, не имевших ни массивных башен, ни подъёмного моста через крепостной ров. Нет, сам мост был — как иначе перебраться на ту сторону рва, чтобы попасть на кладбище? Но это был обычный деревянный настил, подстать всегда открытым воротам. При нападении врагов мост предполагалось разобрать, а воротный проём заложить каменными блоками. Когда-то камень для этого был сложен здесь же, у ворот. Но время и люди помогли ему бесследно исчезнуть: забылась за сотни лет и цель, и необходимость его тут нахождения.
И охраны здесь было всего ничего, а после замены на крепостных стенах городской стражи на солдат священных отрядов — и вовсе никого не оказалось. И напади враг отсюда, неизвестно, чем бы всё дело закончилось. Слабое в обороне города было это место. Удивительная ситуация: ни враги, ни защитники Раттанара не вспомнили о незащищённых Кладбищенских воротах, пока не возникла необходимость массовых захоронений.
Погибших врагов похоронили в дальнем углу кладбища: выдолбили для них огромную ямину и сложили туда вместе тела и лысых, и баронских дружинников. К слову сказать, поиски Джаллона оказались напрасны — он не нашёл среди лысых ни одного из своих пропавших разведчиков. Вообще, никто из лысых не был опознан горожанами.
Насыпанный над врагами холм какой-то остряк сразу же прозвал Вражьим бугром. На том посмертные почести врагам, отнявшие у города почти два дня тяжёлого труда, и завершились.
Но вот, что делать со своими погибшими? Пора бы и их предать земле. Мороз морозом, но как-то не с руки держать на леднике тела родичей и друзей. Да и хоронить тем же манером, что и врагов — досада немалая. Что, вырыть яму, и так же покидать в неё своих? Нет, шалишь! Хоронить, так с почётом, чтобы ни себе обиды не сделать, ни мёртвым.
Желание королевы построить мемориал понравилось. За эту идею ухватились. Мемориал — это что-то торжественное, что-то праздничное. Это место, где можно не только скорбеть, но и радоваться. Там можно назначать свидания. Туда можно ходить на прогулку и в одиночку, и с детьми, чтобы учить их возвышенному и героическому. И не пугать при этом мальцов видом бесконечных рядов могил, вызывающих у детей невольное ощущение, что мёртвых гораздо больше, чем живых.
Нет, кладбище — не подходящее место для мемориала. Да и кому он нужен вне крепостных стен? Вроде, несуразица получается: мемориал, и вдруг снаружи, за пределами города. А внутри Раттанара только одно и было годящееся для этого место — заброшенный парк у нового храма Матушки. Тот самый, где мечтала выстроить сиротский приют королева, и Её Величеству приходилось отказываться не только от собранных на приют денег.
Несмотря на благородный поступок Наджаффа и поддержавших его архитекторов и магов-зодчих, расходы всё равно были неизбежны — в той или иной форме за работу над мемориалом придётся платить. К примеру, кормёжка проектантов, а затем, и строителей, по любому ляжет на королевские плечи: одним энтузиазмом сыт не будешь. Необходимые материалы тоже не задаром попадут в руки строителей. Но не собирать же деньги с горюющих раттанарцев! Погребение врагов уже обошлось королеве в две сотни золотых из собранных на приют денег: Рустак не торопился использовать ни городскую казну, ни королевскую — не было такого прецедента в прошлом Раттанара, и королевский прокурор осторожничал.
Что же касается места для мемориала, то Магда была согласна — нет другого, более подходящего места. Да и вообще, другого нет. Наджафф и здесь проявил к королеве чуткость.
— Ваше Величество, — сказал ей архитектор, — мы сумеем разместить на этом участке земли и мемориал, и сиротский приют. Если правильно расположить здания на территории парка, места хватит и мемориалу с усыпальницей, и приюту, и ещё останется кусок парка с сиреневыми кустами…
Последний аргумент был особо приятен королеве, которая в молодости, будучи тогда прачкой, встречалась в этом парке у цветущих сиреневых кустов с учеником каменщика Фирсоффом, и считала теперь то время самым счастливым в своей жизни. Как жаль, что от тех лет осталась, в основном, ненадёжная память: кусты сирени разрослись и совсем одичали, и найти сейчас аллею, служившую местом свиданий, вряд ли возможно. И всё же, память — памятью, но материальные вехи для памяти просто необходимы, они — каркас, на котором эта память крепится. И попытка сохранить хотя бы часть старого парка не могла оставить королеву равнодушной.
— Постарайтесь, мастер Наджафф. Сделайте, что сможете, а я… Я даже выразить не могу, как я буду вам благодарна…
— Это ещё не всё, Ваше Величество. Усыпальницу мы построим с таким расчётом, чтобы можно было туда же поместить тела Вашего мужа и его свиты. Надеюсь, Илорин отыщет место их гибели, и сумеет доставить погибших в Раттанар.
У королевы навернулись слёзы на глаза, и она поспешно покинула бальный зал, где снова кипела работа проектантов, едва слышно пробормотав:
— Спасибо, мастер Наджафф…

5.

Усыпальницу начали строить, едва на свет появились первые эскизы мемориала и проектанты сошлись во мнениях на счёт её вида. Речь ещё не шла о внешней отделке, и не прекращались споры о том, каким будет внутреннее убранство, но совершенно не было времени — следовало спешить с похоронами.
По предложению мага-зодчего Массола усыпальнице придали цилиндрическую форму, и состояла она из двух стен-колец: наружной и внутренней. Внутреннее кольцо обрамляло молельный зал, где в центре помещался алтарь и статуи девяти богов соргонского пантеона: все Храмы добивались права служить в усыпальнице службы, и по совету Магды установили очерёдность их проведения. Храмовый Круг согласился с королевой, несмотря на отчаянное сопротивление первосвященника Поводыря — Ардиффа, требовавшего передать усыпальницу в ведение его Храма, поскольку Поводырь отвечал за упокоение усопших. Требования первосвященника были обоснованы, но такая ему выдалась в последние дни неудачная в жизни полоса, что даже будучи правым, успеха он не имел.
Стены усыпальницы не были сплошными. Каждая стена, по сути, являлась многоярусным рядом одноместных склепов, и захоронение погибших раттанарцев проводилось единовременно с ведущимся строительством. Едва склеп достигал расчетного размера, в него укладывали укутанное саваном тело, склеп накрывали плитой, начиная следующий ярус, а на торце крепили памятную доску с надписью.
Отпевание покойных велось круглосуточно, и здесь обиженному Храмовым Кругом Ардиффу пришлось расстараться.
Наджафф был душой строительства. Он успевал всюду: и проверить, как идут дела у проектантов, подбросив им по ходу одну-две идеи, и проверить работу строителей, и организовать доставку недостающих материалов. Работоспособность и выносливость архитектора вызывали у окружающих удивление, смешанное с изрядной долей восхищения. Даже никогда не любивший Наджаффа Массол подчинялся ему, не споря, и без привычного своего недовольного ворчания.
Архитектор Наджафф был, наверное, старше Магды, хотя всем виделось иначе: у некоторых людей, по достижении определённого возраста, старение словно прекращается. Кажется, что перемен никаких с человеком не происходит, и непрерывное разрушение организма, преследующее нас со дня рождения, по неведомой причине у этих счастливчиков полностью останавливается.
Годами, даже десятилетиями, можно наблюдать за всё возрастающей разницей между ними и их сверстниками, которые седеют, лысеют, сморщиваются и медленно тают, постепенно переходя с этого света на тот. А наши счастливчики бодры, розовощёки и подвижны в то самое время, когда их сверстники двигаются всё с большим трудом, а то и вовсе перестают шевелиться, доживая свой век в неподвижности.
Но старость не оставляет в покое никого, просто иногда она выжидает, играя свои, непонятные нам игры. На наших счастливчиков старение обрушивается неудержимой лавиной, враз догоняя упущенные десятилетия, и в считанные дни проводит их через все положенные этапы. И удивительно видеть, как, вчера ещё моложавый, человек усыхает на глазах и за одну ночь превращается в полную развалину, неузнаваемый ни окружающими, ни самим собой.
Такая беда случилась в эти дни с Наджаффом. Ещё накануне он был полон сил и работал с характерными для него энтузиазмом и энергией, но к вечеру почувствовал себя плохо и лёг отдыхать здесь же, в бальном зале дворца, где совместно трудились архитекторы и маги-зодчие. А на следующий день Наджаффа было не узнать: с походной койки встала тень того человека, который на неё ложился.
Лицо сморщилось печёным яблоком, пышная накануне шевелюра утратила здоровый блеск и повисла невзрачными прядями, одежда будто увеличилась в размерах, и висела мешком на исхудавшем за ночь теле. Казалось, из дородной фигуры Наджаффа выпустили весь воздух, и он поник, как дырявый бурдюк, расплескавший через прореху своё содержимое под названием жизнь.
Бентос, увидев, что стало с архитектором, в удивлении уставился на него широко раскрытыми глазами, совершенно забыв правила приличия, и Наджафф был вынужден одёрнуть молодого мага:
— Что уставился, как деревенский олух на королевский дворец! Смотри, глаза выпадут. Сам знаю, что плох. Это моя последняя работа, и, похоже, придётся проектировать мемориал с учётом и моих бренных останков. Пришло моё время, Бентос. Приют вам строить — без меня…
И старый архитектор привычно взялся за работу, и в этом ритме протянул ещё два дня, и тихо скончался ночью, во сне. И последнее тело, помещённое в ячейку усыпальницы через семь дней после кровавой ночи мятежа, было его телом — никто не мог возразить, что Наджафф заслужил право покоиться среди погибших за Раттанар людей и гномов, ведь и его смерть была — за Раттанар.
А строительство продолжалось, и как-то незаметно у руля, вместо умершего Наджаффа, стал неопытный Бентос. И Массол промолчал и на это, всё так же послушно выполняя команды нового руководителя проекта.
Город, похоронив убитых, обратил, наконец, внимание на страдальца Тимона, бродящего по властным учреждениям Раттанара в поисках справедливости, и лицо его, по-прежнему, изуродованное, стало вызывать веселье у горожан: не всё же скорбеть и печалиться.
Толпы раттанарской детворы встречали Тимона, куда бы он не пошёл, и развлекались тем, что показывали ему поварёшку с вилкой, и со смехом разбегались от разозлённого бедняги. И всегда рядом оказывался кто-то из слуг в ливрее с гербом Лонтиров, и щедро одаривал проказников конфетами: так баронесса возвращала Тимону свой долг за двое суток наглых требований руки Сальвы.
Где-то в районе городов Бахардена и Кумыра скрывалась армия лысых, но оттуда по-прежнему не было достоверных вестей, а слухи ходили разные. Сил, чтобы преследовать отступивших врагов, у Раттанара было недостаточно, и Тусон предлагал ждать. И с ним были согласны и штаб квартальной охраны во главе с капитаном Вустером, и Коллегия во главе с Рустаком, и гном Бренн, и королева Магда.
Надо было ждать. И все ждали. Весь город ждал. Раттанар ждал нового короля.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВОЗВРАЩЕНИЕ КОРОЛЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1.

«А говорят, что после смерти ничего нет. Почему же я чувствую, как меня обмывают перед похоронами?»
«— Ага, обмывают! Как бы не так! Это Вас, сир, извините за выражение, подмывают. Обычное для бессознательных раненых дело…»
«— Каких это бессознательных раненых? Где они — раненые?»
«— Вы — раненый, сир. Были ранены. То есть, пока ещё раненый, до полного выздоровления. Похоже, что скоро Вы придёте в себя».
«— А то я — не в себе!»
«— Как сказать, сир. Если брать фактическую сторону дела, то Вы, безусловно, в себе. А если подойти к проблеме с умственной стороны, то, можно сказать, и вовсе неизвестно где. Вы меня понимаете, сир?»
«— А сама ты себя понимаешь?»
«— Как сказать, сир. Если брать…»
«— Стоп! Ничего не нужно брать, а то я совсем запутаюсь. Собственно, в себя я, кажется, уже пришёл. Остались пустяки — поднатужиться и открыть глаза. Но неловко как-то: пускай уж домоют. Вот стыдоба-то…»
«— Это верно, сир. Позор необыкновенный: такие симпатичные женщины, и должны возиться с Вашим неосторожным поведением в кровати, сир. Где оно, Ваше королевское достоинство?»
«— Ты же сказала, что для раненых, бессознательных, это обычное дело. Чего же теперь выговариваешь? Да и с чего ты взяла, что это женщины? Они же молчат! И своих глаз у тебя, Капа, нет. А мои всё ещё закрыты…»
«— Вас, сир, наверняка пользуют жрицы Матушки. А разве посмели бы к королю послать какую-нибудь уродину? Уверена, что нет!»
«— Мы, что же, победили, Капа?»
«— Или кто-то победил за нас. Как Вы себя чувствуете, сир?»
«— Понятия не имею. И когда только эта процедура закончится? Мне не терпится открыть глаза!»
«— Если они у Вас есть, сир… А что я такого сказала? Ну, шучу, я, сир, шучу. Есть они у Вас, есть! Нельзя так нервничать и волноваться по пустякам, сир. Король должен быть невозмутимым в любой ситуации…»
Унизительное мытьё продолжалось ещё некоторое время. Затем на Василия упало нечто мягкое и почти невесомое.
«Меня укрыли, — понял король. — Шелковая простыня, наверное». Лёгкие шаги удалились, и тихо скрипнула дверь. Выждав ещё немного, Головин открыл глаза и осторожно огляделся.
Кажется, это была его спальня во дворце, с таким трудом отвоёванная у неуступчивого министра скиронского королевского Двора, Астара. В комнате, похоже, никого не было, шторы опущены, и слабый огонёк единственной свечи едва разгонял мрак только в изголовье огромной, словно аэродром, кровати с балдахином.
Василий осторожно уселся, преодолевая головокружение, и коснулся ногами мохнатого ковра. Сразу вспомнился, почему-то, мастер Чхоган, старый местный ковродел…
«— Из аборигенов, сир, — услужливо подсказала Капа. — Вы ещё обещали подарить ему зеркальце и нитку стеклянных бус…»
«— Почему же я не помню? — купился король на розыгрыш Капы, — Когда это я обещал?»
«— А в награду за ревматизм, вовремя подсказавший изменение погоды. Неужто забыли, сир? Видать, контузия у Вас, или ещё чего похуже».
«— Похуже, чем ты? Вряд ли. Помню я твою песню о фраере… Вот уж не ожидал, что ты так будешь высмеивать умирающего…»
«— Ха! Умирающий нашёлся… Подумаешь, с коня один раз упал! Умирающий… Да на вас, сир, ещё пахать и пахать… Нечего раньше времени в гроб ложиться. У Вас в Соргоне недоделанных дел — невпроворот».
Василий не стал препираться — пусть себе. Он прошёлся по комнате на дрожащих от слабости ногах, но головокружение, к счастью, прошло. Что-то левая нога слишком уж неудобно чувствовала себя при ходьбе: то ли мышцу потянул в бедре, то ли залежал неудобно. Проведя рукой по бедру, он нащупал длинную впадинку, на ощупь — как след, надавленный складкой одеяла.
«Точно, залежал».
Повернувшись левым боком к одинокой свече, он посмотрел на свою ногу. Не одеялом это надавило, совсем не одеялом. На бедре у него красовался длинный, сантиметров пятнадцати, шрам, ещё покрытый розовой молодой кожицей.
«— Надо же! Где это меня так?»
«— Пить надо меньше, — тут же откликнулась Капа, — тогда и спрашивать не придётся».
«— Хорошо, что напомнила. Мне не только пить, но и есть ужасно хочется. Что же это меня голодом морят? Как думаешь, Капа?» — король приподнял свечу в поисках хоть чего-то съестного, но не нашёл: на столике рядом с кроватью обнаружились только подсвечник с пятью свечами да оплавленный кусок металла непонятного назначения.
Запалив от одинокой свечи — свечи на подсвечнике, король уселся разглядывать странную железяку. А что ещё прикажете делать голодному королю?
«— Могли бы и позвать кого-нибудь! Небось, корона не упадёт, — съязвила недовольная Капа. — Под дверями спальни народу видимо-невидимо. Аж сюда слышно, как сопят».
«— Потом, Капа, позже. А знаешь, дорогуша, эта железяка сильно напоминает мне рукоять моего меча: смотри, и в руку как раз ложится, — с рукой тоже было не всё в порядке: кожа на ладони показалась пересохшей и шершавой, и Василий долго рассматривал ладонь, розовую, как у младенца. — Похоже, и здесь у меня шрам. На всю ладонь — от ожога. Это, и в самом деле, мой меч, Капа… Это когда Маска долбанула, помнишь?».
«— Ещё бы, сир. Она — ка-а-ак жахнет, а все — ка-а-ак попадают… Просто жуть, сир».
Король взял подсвечник и пошёл к зеркалу — искать на лице следы от взрыва.
Следов оказалось немного, всего один. Зато на всё лицо.
«— Здорово, вождь краснокожих! — приветствовал Василий своё краснорожее, хоть прикуривай, отражение. — И как только глаза остались целы?»
Отражение криво улыбнулось ему из зеркала и подмигнуло левым глазом с опалёнными ресницами. От бровей тоже мало что осталось, а седая раньше борода, пригорев, приобрела какой-то рыжевато-красный оттенок, словно напиталась огнём, опалившим короля.
От созерцания собственного обожжённого лица Василия оторвал капризный голос
Капы:
«— Сир, Вы ведёте себя вызывающе! Здесь же дамы!»
«— К чему это ты?»
«— К тому, что кому-то пора надеть штаны. Ещё и в зеркало пялится!»
Только тут Василий сообразил, что всей одежды на нём — одна гномья тонкая металлическая рубаха под названием «чешуя», снять и надеть которую он сам не может: есть в ней хитрый гномий секрет, известный только гному Эрину, да магу-зодчему Бальсару. И если он, король, в ней сейчас, когда после ранения валяется в кровати, то значит снять её с его королевского тела некому. Ни
Эрин, ни Бальсар не позаботились раздеть короля… Живы ли они оба?
Не на шутку встревоженный судьбой своих друзей, король едва не выскочил за дверь, в кабинет, как был, если бы не Капа:
«— Штаны же, сир!»
В ногах кровати, на длинной лавке, нашлись и штаны, и прочая одежда, и сапоги, и полный доспех с мечом и кинжалами. Всё было новое, с иголочки, и, как и прежде — гномьего производства.
Торопливо облачившись, король застегнул пояс с мечом, мимоходом отметив, что оружие отлично сработано и будет, пожалуй, получше того, оплавленного. Глянув мельком в зеркало, король под Капино: «- Вам бы красным светом в светофоре подрабатывать!» открыл дверь, ведущую в кабинет:
— Ну, здравствуйте, господа! Рад вас видеть!

2.

Кабинет был ярко освещён утренним зимним солнцем, и короля по глазам, видимо, ещё не совсем здоровым, ударило резкой болью. Сквозь выступившие слёзы Василий едва разглядел, что в кабинете почти никого нет. Лишь двое, сидя в креслах, как раз и издают расслышанное Капой через дверь сопение. Только здесь, в кабинете, это сопение оказалось храпом, громким и очень знакомым храпом: неудобно скрючившись в креслах, заливисто храпели Бальсар с Эрином. Значит, живы. Оба. И маг, и гном.
Король не стал здороваться снова, чтобы не будить, а, утерев болезненные слёзы, подошёл к столу за вином и закусками.
«— Это — непорядок, сир! Мы с Вами тут, понимаешь ли, при смерти, а они дрыхнут без задних ног. Эх, палача бы сюда! Ну, позовите же кто-нибудь палача!»
«— Зачем тебе палач, хрустальная ты моя? — король усиленно набивал желудок, в котором, казалось, отродясь, не побывал ни один кусочек пищи. Преимущество разговоров с Капой в том и состояло, что полный рот им совершенно не мешал. - Чем палач может тебе помочь?»
«— Разбудит Ваших ленивых подданных, и мы, наконец, узнаем подробности сражения. Вам хорошо, Вы всё это время без сознания провалялись, а я ждала, мучалась. Да, прекратите же Вы есть, сир! Пора выслушивать доклады».
«— И сколько же времени я был без сознания?»
«— Много, сир, много. Мне надоело ждать. Ну, почему я такая несчастная, что без Вашей помощи не могу общаться с людями?»
«— С людьми, Капа, с людьми».
«— Какая разница, сир, если всё равно не могу… Кстати, Вы сами будете виноваты, сир…»
Неосторожен тот мужчина, который не слушает женщину. И не имеет значения, есть у неё тело, или нет. Василий убедился в этом, когда потянулся за кувшином с вином: рука неловко дёрнулась, и не взяла кувшин, а сбросила его на пол. Мраморная плита на полу кабинета пыталась смягчить удар, как могла, но ничего из этого не вышло. Кувшин разбился, и громким своим звуком «крак!» разбудил обоих королевских соратников.
«Не забыть сказать Астару, чтобы постелил здесь ковры, — подумал король, беря другой кувшин. — А ты, Капа, если ещё раз вмешаешься в мои действия, когда не надо…»
«— А когда надо — можно?»
«— Когда надо — можно, само собой».
И король отвлёкся от разговора с Капой, чтобы выпить вина и обнять своих единственных в Соргоне друзей, единственных, кто знал его, Василия, обычным ещё человеком, и общался с ним не только через барьер власти. К тому же, как это не странно звучит, Эрин и Бальсар были ещё и единственной связью с миром Василия, потому что только они, побывав в Чернигове, могли разделить воспоминания короля о прошлой его жизни. Ну, кроме Капы, конечно.
Радость всех троих от встречи была неподдельная, и нечего удивляться, что вволю наобнимавшись, принялись они незаметно вытаскивать соринки из глаз, тщательно пряча неожиданную свою чувствительность. Странные, всё же, существа эти мужчины.
«— Хватит, сир, прекращайте телячьи нежности. Задавайте уже вопросы… Сколько же мне ещё ждать?»
Но ждать бедной Капе всё равно пришлось. Скрипнула дверь приёмной, мелькнуло чьё-то лицо, и радостный крик разрушил и робкую нежность дружеской встречи, и нетерпеливые Капины мечты.
— Король очнулся! Его Величество уже на ногах! — донеслось до Василия из приёмной через неплотно закрытую дверь в кабинет. Голос был молодой, звонкий и незнакомый королю. Трудно было даже определить, кто кричит: мальчишка или девушка.
И повалили в кабинет раттанарские подданные — увидеть своего короля, и повалила союзная знать Скиронара — увидеть короля, которому только предстояло стать их королём.
Были здесь все: и раттанарский посланник барон Брашер, и служитель Разящего Бушир, и министр Астар со своим зятем — лейтенантом Даманом, и барон Крейн, и многие-многие другие. Даже неуравновешенный барон Пондо старательно изображал своё счастье от встречи с Василием.
— Рады видеть Вас, Ваше Величество!
— Рады видеть вас в полном здравии, сир!
— Как ваше здоровье, Ваше Величество?
Приветствия посыпались на короля радужным конфетти, и, чёрт побери, это было Василию приятно.
«— Не такой я здесь и чужой, Капа! Похоже, что они действительно рады тому, что я жив».
«— Ещё бы не рады: есть на кого ответственность свалить. А чужим в Соргоне Вы быть не можете — благодаря мне: Хрустальная Корона никогда не станет для них чужой».
— Здравствуйте, господа, здравствуйте, — король возобновил прерванное объятиями мага и гнома поглощение еды. — Извините, что приветствую вас, не отходя от стола, но я голоден, будто несколько дней не ел…
«— А будто ел!»
«— Несколько дней!?»
«— А будто нет!»
«— Что же мы время теряем? Каждый час на счету!»
«— Не мы теряем, а Вы теряете. Сколько раз говорить: задавайте вопросы, сир!»
— Прошу, господа, присоединяйтесь, — продолжал король. — Принесите, кто там есть, стулья: здесь почти не на чем сидеть.

3.

— Но я не вижу среди вас ни барона Готама, ни сына его, Брея, — король подождал, пока расселись, и стал осторожно, обиняками, выяснять, что творится в Скироне: ему не хотелось выглядеть полным незнайкой в глазах таких ненормальных, как Пондо. Конечно, надо бы принимать посетителей по одному, чтобы заслушать их подробные доклады, но ситуация сложилась странная. Выставить сейчас из кабинета всех лишних не представлялось правильным, да и неловко как-то было. Приходилось выкручиваться. — Неужели мы потеряли их?
— Слава богам, Ваше Величество, они живы, — отвечал королю Крейн, негласный лидер Баронского Совета. Опытный интриган, он не упустил случая бросить лёгкую тень на репутацию Готама. — Причина, по которой их нет здесь — упрямство барона. Он заявил, что не покинет палатки с ранеными, пока всех не поставят на ноги. Сын, естественно, поддержал отца.
— Что ему делать в палатке с ранеными, и что это за палатка?
— Бандиты, которым Вы, Ваше Величество, доверили оружие накануне битвы, как Вы, наверное, знаете, были с позором изгнаны горожанами из Скироны. Для тех из них, кто был ранен, и поставили палатку на поле боя, чтобы не пускать их обратно…
— Что ж, разумно. И много их, раненых?
— Шестеро, Ваше Величество. Готам приказал поставить там же и свою койку, и койку сына, хотя у него в городе прекрасный дом, и лечиться дома ему было бы гораздо удобнее.
— Барон ранен?
— Я бы сказал — изранен, и довольно сильно, — это Эрин счёл необходимым внести поправку в недобросовестное изложение Крейна. — Как и его сын. Как и те солдаты — солдаты, а не бандиты, с которыми барон разделил палатку.
— Вот как! А где разместили остальных? Я помню, их было что-то около двух сотен.
— Больше никого не осталось, сир, — поддержал гнома Бальсар. — Только эти шестеро. Остальные погибли на позиции Готама: среди них не оказалось ни одного сбежавшего. В отличие от городских стражей.
— Навещу Готама, но позже. А что, этот… Котах… он жив?
— Разбойник уцелел для виселицы, Ваше Величество, — Крейн продолжал гнуть своё, не забывая, впрочем, наблюдать за реакцией короля. — Зря наши горожане отпустили его и других бандитов… Не понимаю, почему барон Готам так за них держится.
— Вы хотите сказать, барон, что Готам совершает необдуманные поступки?
— Неосторожные, я бы так сказал, Ваше Величество. Очень-очень неосторожные. Зачем лишний раз дразнить скиронцев и подстрекать их к недовольству баронами?
— Действительно, барон. Я помню, как горожане совсем недавно рыдали от радости, что над ними властвует Баронский Совет, такой надёжный защитник и охранитель от неприятностей. А этот дерзкий Готам портит полные взаимной любви отношения… Придётся мне наказать его. Как вы думаете, господа?
— Я — за! Я согласен с Вами, Ваше Величество, — поторопился с одобрением Пондо, не обратив внимания на напряженную тишину, повисшую над столом. — Весь Баронский Совет поддержит Ваше решение…
— А вас, барон Пондо, я награжу, пожалуй. Вы какой награды ждёте за ваши подвиги в последние дни?
— Подвиги!? Я!? — барон растерялся от неожиданного намерения короля: лицо Василия было серьёзно, ни намёка на возможный розыгрыш. В голосе короля не слышно было ни насмешки, ни издёвки. Даже тени иронии не уловило бы самое чуткое ухо. И, тем не менее, что-то явно было не так, и слова Василия прозвучали как-то не по настоящему. Не захотелось барону получать награду, предложенную королём, заопасался он. Пондо попытался встретиться взглядом с Крейном, в надежде на подсказку. Но тот, более сообразительный, отвернулся к окну, рассчитывая, что король удовлетворится одним Пондо. Каким бывает Василий, когда зол или недоволен, барон Крейн уже видел, и потому старательно прикусил язык, которому так неосторожно дал волю. Пондо же усиленно пытался найти в своей жизни хоть что-нибудь напоминающее подвиг. — Не-е-ет, Ваше Величество, не надо! Награды я не заслужил, — выдавил он через силу.
— Вы, по-прежнему, скромны, барон. И, как всегда, бескорыстны, — король неторопливо насыщался, изредка поглядывая на Пондо, и тот трусливо ёжился от этих взглядов. — Раз вы не желаете награды, то, может, назовёте наказание, которое было бы справедливым в случае с бароном Готамом?
— Я, Ваше Величество, погорячился, необдуманно сказал, — процедив эту фразу, Пондо почувствовал, что избежал большой опасности. — Готама не за что наказывать, — уже совсем бодро закончил он, увидев на лице Василия добродушную улыбку.
— Обратите внимание, барон: когда вы не слишком торопитесь высказаться, а тщательно обдумываете свои слова, то и результат получается почти безвредный для вас, — то ли похвалил, то ли обругал король барона, но тот предпочёл не задумываться над этим, и лишь согласно кивнул головой. — Вы, барон Крейн, солидарны с Пондо? — продолжал Василий приводить в чувство интриганов. — Или у вас другое мнение?
— Я не осуждаю Готама, Ваше Величество. Я просто пытался подробно ответить на Ваш вопрос, почему его нет здесь. За эти пять дней он всего один раз покидал палатку — вчера, когда досыпали курганы над погибшими…
«— Целых пять дней! Надо же! Капа, я что, был так плох?»
«— Не знаю, сир, но дозваться до Вас я никак не могла. Может, жрицы Матушки Вас приспали, чтобы легче было лечить. Ну, и страхов же я натерпелась, думала уже света белого не увижу. Вы, когда так отключаетесь… Когда Вы так отключаетесь, сир, я ничего не чувствую, никакой связи с миром. Была только я, и ничего больше. Знаете, как страшно, когда ничего нет…» — Капа обиженно всхлипнула, но и только, и король понял, что она не дурачится по своему обыкновению, а говорит серьёзно.
«— Мы потом обсудим это. Хорошо?» — и король вернулся к разговору с Крейном:
— Вам не кажется, барон, что вы жалуетесь? Я думал, что вы далеки от подобных поступков. Как-то не вяжется это с вашим характером. Ей-богу, вам это не идёт! Ну, ладно… Не пора ли нам размяться, господа? Прикажите седлать, барон Брашер, поедем на прогулку…
Слова короля поняли как приглашение, и толпа придворных, своих и чужих, заторопилась на конюшню. Со всеми вместе ушли и Бальсар с Эрином, оставив короля одного. Капа снова стала ныть от недостатка информации, и ныла, пока не услышала конский топот на Дворцовой площади.
«— Сама всё узнаю и сама всё увижу, — пригрозила она Василию. — Обойдусь и без Вас, Ваше Величество. Ну, что вы сидите — идите же к своему коню!»
Встреча с конём вышла не менее трогательной, чем с гномом и магом. Услышав за окном стук копыт, Василий сбежал вниз и на крыльце остановился: дымчатый жеребец в белых носочках, увидев короля, выдернул у Брашера повод, поднялся на дыбы и на задних ногах пошёл к крыльцу, оглашая окрестности радостным ржанием.
«— Во даёт! — восхитилась Капа. — Прямо цирк! Не стоит с ним обниматься, сир, он Вас раздавит».
А Василию уже сунул кто-то в руку подсоленный кусок хлеба, и он сбегал с крыльца навстречу своему коню:
— Гром, ты тоже живой! А ну, покажись — где твои боевые раны?
Опасения Капы были напрасны: едва король приблизился, конь опустился на все четыре ноги и уткнулся головой в грудь Василия. Король пошатнулся от такой ласки, но устоял, и, скормив жеребцу угощение, принялся теребить того за уши, приговаривая:
— Привет, дружище! Ах, ты старый коняга! Ах, ты чудовище… — и посыпались из Василия на Грома разные нежные слова, которые Капа определила как «конячьи нежности». И происходило это оттого, что король лишь сейчас по настоящему понял, что живы не только все, кто ему в Соргоне понравился, но жив и он сам, несмотря на всякие обстоятельства.

4.

«Города и живущие в них люди всегда похожи между собой, и души их настолько тесно переплетены, что сторонний наблюдатель порой не в силах раздельно воспринимать город и его жителей. И там, где эта схожесть между ними особенно сильна, мало кто в состоянии долго оставаться сторонним наблюдателем. Город и его жители постепенно меняют любого приезжего, придавая гостю черты, присущие им самим. И чьё влияние на приезжих тогда сильнее: людей или окружающих их каменных зданий — угадать бывает очень сложно.
Чтобы понять характер и наклонности любого человека, мы вглядываемся в его лицо, в совокупность составляющих его черт, и внутренний наш сумматор почти мгновенно выдаёт результат: чувство симпатии или неприязни, уважения, любви или ненависти. Отражение нашего мнения мы ищем в его глазах, и потому предпочитаем глаза, светящиеся умом, а не пустые, невыразительные глаза. Лицо и глаза на нём — главные наши помощники в общении с незнакомыми людьми.
С городами мы поступаем так же. И лицо города, с которого мы не сводим заинтересованного взгляда (его улицы), и его глаза, которых он не сводит с нас, и в которых мы ищем подтверждения наших догадок (глаза его жителей) помогают нам прикоснуться к почти неуловимой тайне. Той тайне, что составляет симбиот живой и неживой природы и называется нами — «город». Может, потому и близки нам в современных городах старые районы, где каждый дом имеет индивидуальные черты и представляет собой предмет искусства архитектуры. А новострои, слепленные из множества одинаковых кубиков, оставляют нас равнодушными, и это равнодушие разъедает город изнутри, убивая его, города, душу. И не отсюда ли растущая бездуховность его жителей, ведущая к падению нравов и росту преступности?» — так неторопливо размышлял Василий под ленивый ход Грома: по Скироне король со свитой двигались медленным лошадиным шагом.
Василий словно впервые видел Скирону и разглядывал её пристально и жадно, что свойственно только туристам или паломникам. До этого был ему недосуг: все три сознательных дня, проведенных в Соргоне — то сражения, то подготовка к ним.
«— Я с Вами не согласна, сир. Здания никак не могут влиять на людскую бездуховность, — Капа снова подслушала мысли короля и начала спорить. — Это всё равно, что доказывать, будто булыжники на мостовой занимаются воспитанием молодёжи…»
«— Представь себе, занимаются. Например, булыжники храмовых площадей, на которых в наш первый соргонский день шли сражения за Храмы. Смотрят на них молодые и представляют своих отцов, давших на них отпор бандитам. Пройдёт время, и новые поколения будут касаться этих булыжников, чтобы понять прошлое и научиться у него (у нас научиться) стойкости и смелости. И каждый дом вокруг этих площадей будет рассказывать им о доблести ушедших времён: «Я видел всё своими окнами!». Памятные это места, Капа. А коробки новостроев моего мира никогда ничего не расскажут, потому что нет в них души: без любви строить — только уродство плодить».
«— Здорово Вас Маска шандарахнула, сир — все извилины в голове перепутались…»
«— Ты это к чему?»
«— Да к Вашим мыслям, сир. Очень уж на бред похоже».
«— Много ты понимаешь, Капа…» — ответил король и перестал философствовать.
Ехал король немного впереди своей свиты, и никто не стремился разделить его одиночество: свита признавала за ним право на некоторое, так сказать, уединение. Некоторое — потому что Капа была несклонна считаться с желаниями Василия, и прекратившему спор королю приходилось выслушивать то долгие сожаления об отсутствии фотоаппарата («Почему не подумали, сир?»), то советы подробно расспросить нищих на храмовых папертях («Эти, сир, всё знают!»), то требования купить у разносчика какую-нибудь безделушку.
Больше всего Василию доставалось, когда мелькала в пределах видимости белая сутана одной из жриц Матушки. «— Сир, — тут же раздавался Капин голос, — не та ли это жрица, что сегодня подмывала Вас?» И король снова испытывал чувство неловкости, и, может быть, краснел от смущения, но на обожженном и от того красном лице краски стыда не было видно.
Но даже дерзкие Капины выходки не могли испортить Василию радостного чувства, вызванного солнечным зимним днём, красивым средневековым городом и ощущением всё возрастающего здоровья в ослабевшем от ран и голода теле. Пять суток беспамятства для короля и пять суток ожидания для окружающих (выживет — не выживет) давали право вставшему со смертного одра Василию наслаждаться жизнью от души, и тактичные жители Скироны не заполняли улиц, и не приветствовали короля громкими криками. Они позволяли себе только лёгкий поклон, издали, группе всадников, в которой, кроме знати, было всего десять раттанарцев Брашера — не столько для охраны, сколько для почёта: король, всё-таки.
«— А наш Раттанар всё равно красивше, — не давала королю покоя Капа. — У нас и улицы ширше, и дома вышее, и фасады домов аккуратнее…»
«— И крыши надёжнее, — отозвался король, — и фонари ярче…»
Василий не стал исправлять Капины «красивше», «ширше» и «вышее» — пусть говорит, как хочет. Ему самому не терпелось затеять какую-нибудь проказу от избытка бьющей ключом жизни, но мешала убеждённость, что королю не к лицу впадать в детство.
«— Верно, сир, не годящая у Вас для озорства должность. Ваша работа — ублажать придворных, а не высмеивать. А Вы за восемь дней ни разу не собрали Двор: обид будет…»
«— Думаешь, стоит? Это же не мой Двор, Капа, не раттанарский».
«— Будет Ваш, когда присягнут. Придворные, сир, от недостатка внимания со стороны короля могут затеять заговор, а оно Вам надо?»
«— Присягнут — тогда и будет видно. Сейчас-то зачем над этим голову ломать? Напируемся ещё, Капа, не переживай. Победим Масок, и будем гулять во всю: балы, приёмы и всякое такое…»
«— Ох, и горазды же Вы обещать, сир! Вот так взяли и — победили! Не верю!»
«— Ты, Капа, под Станиславского не коси! Подумаешь, не верит она! Когда это я тебя обманывал? Короли не лгут, ты же знаешь!»
«— А рыцарские турниры где? Нету! А я турниров хочу: что это за средние века без турниров?»
«— Не обещал я тебе никаких турниров, Капа, не сочиняй. Я обещал тебе только рыцарей. Один у нас уже есть — сэр Эрин. Будут и другие. А про средние века забудь: это тебе не Земля. Зачем же переделывать Соргон в земную копию?»
«— Вы первый начали, сир. Кто из нас тут любуется красотами средневекового города? Не Вы ли?»
«— Была такая мысль, каюсь. Но я имел в виду, что улицы, по которым мы сейчас едем, очень напоминают по архитектуре старые районы наших городов, вроде Львова, Риги, да, мало ли, каких ещё…»
«— Рига уже давно не наша, сир…»
«— Ты даже не представляешь, Капа, как трудно стать чужим. Хотя… По-настоящему нашими сейчас будут только города, которые мы защитим от Масок. А те, земные, чьи угодно теперь, но не наши».
«— А когда вы будете новых рыцарей посвящать?»
«— С этим вопросом не ко мне. Сэр Эрин сам должен решать и кого, и когда. Ему, князю Ордена рыцарей Соргона, как говорится, и карты в руки».
«— Дождёшься от него, как же! Он и верхом-то ездит еле-еле. Мог бы уже напосвящать, пока мы с Вами болели, сир. И было бы сейчас рыцарей — завались».
Василий обернулся к свите, посмотреть на Эрина, и восхищённо присвистнул. Похоже, что рыцарь-гном, неудержимый в проявлении самолюбия, выбрал на конюшне самого крупного жеребца-тяжеловоза, и восседал сейчас, широко раскинув ноги, вдетые в короткие стремена. Конструкция стремян принадлежала, судя по всему, самому Эрину, и являла собой вид кожаных карманов, призванных защитить конские бока от обшитых металлическими бляшками сапог и золотых шпор рыцаря.
Несоответствие размеров коня и всадника могло бы вызвать насмешки у зрителей, если бы не было это так опасно. Всем своим видом Эрин словно предупреждал возможного насмешника: «Улыбнёшься — умрёшь!»
«— Он — как кот на заборе, — подсказала королю Капа. — Того и гляди, свалится!»
«— Не думаю, Капа. Похоже, эти пять дней Эрин провёл в седле, и не без пользы для себя. Накануне сражения он, действительно, сидел на коне, как кот на заборе. А сейчас… Я думаю, он не только не свалится, но и вышибить из седла его мало кто сумеет. Всё, что Эрин делает, он делает на совесть, и скоро может стать лучшим наездником Соргона. Хочешь, дорогуша, поспорим?»
Капа от пари отказалась: соргонские короли редко ошибаются, и на время оставила в покое Василия, потому что подъехал сэр Эрин, перехвативший взгляд короля:
— Вы хотели что-то спросить, сир?
— Народ интересуется, как у нас обстоят дела с рыцарями? Будет ли пополнение, или вы останетесь единственным рыцарем в Соргоне?
Эрин повертел головой в поисках любопытного народа и, не найдя, решил ответить королю:
— Я набросал примерный кодекс рыцарей Ордена, и хотел, чтобы Вы, сир, сначала посмотрели сами, прежде, чем я его обнародую. Вы — единственный знаток рыцарства в Соргоне, и Ваше мнение очень важно для меня. Кроме того, мне хотелось бы обсудить с Вами кандидатов в рыцари. Я опасаюсь, что сгоряча посвящу не того, а потом — мучайся.
— Это будет зависеть от составленного вами кодекса. Тот, кто не признает указанные вами, сэр Эрин, нормы поведения рыцарей и их обязательства, естественно, посвящён быть не может. Главное, чтобы в рыцари попали самые храбрые солдаты или горожане. И желательно, без каких-нибудь заскоков: бывает, подвиги совершаются круглыми дураками, и именно по глупости. Таких не очень бы хотелось видеть среди рыцарей, но тут — уж как получится. В любом случае вы должны не терять контроля над Орденом, и ваша над ним власть должна быть абсолютна. Я же вмешиваться в дела Ордена не стану. Не волнуйтесь, сэр Эрин, всё будет, как надо.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1.

Поле боя выглядело сейчас иначе, чем пять дней назад. Во-первых, здесь не было солдат, и склеенные льдом на скорую руку укрепления казались совершенно невзрачными, какими-то детскими. А скиронская детвора, облепившая в шумных играх эти жалкие руины, только усиливала подобное впечатление.
Во-вторых, исчезла перспектива: поле просматривалось всего на сотню шагов перед укреплениями, а дальний лес был полностью скрыт двумя новыми курганами. И теперь курганов стало три: один — внутри укрепления, и два — снаружи.
Король спешился у единственной палатки, поставленной в тылу Готамовой позиции:
— Господа, стоит ли нам такой толпой переться к раненым? Может, навестим их по очереди? Я прошу меня сопровождать: вас, Бальсар, вас, сэр Эрин, вас, министр Астар, и вас, барон Крейн, — и король откинул полог палатки. — Лежите, господа, лежите. Рана — вполне достаточный предлог, чтобы не вставать в присутствии короля. Рад видеть вас живыми, господа Готам и Брей. И вас, Котах, и ваших товарищей тоже…
Василий осмотрелся. В палатке в два ряда стояли восемь походных коек, середину занимал пустой стол, богато украшенный резьбой («Готам из дома притащил», — предположила Капа) и таких же десять стульев. Справа от входа, в углу, расположилась жаровня с угольями — для обогрева палатки, левый угол был занят изрубленными доспехами, сваленными бесформенной кучей («Металлолом, сир, сплошной металлолом»). Все койки были заняты замотанными в бинты фигурами, у некоторых даже лиц видно не было. Бинты были чистые, как и постели у раненых, что говорило о достаточном уходе: даже воздух в палатке пропитался чистотой и свежестью.
На приветствие короля ответили не все: Василий расслышал только два или три голоса. Остальные были или без сознания, или крепко спали, измученные болью от ран. Найдя среди раненых Готама, король уселся к нему на койку и придержал попытавшегося встать барона:
— Лежите, Готам, лежите. Вам не трудно разговаривать?
— Я почти здоров, Ваше Величество. Ещё день-два, и буду готов к любому Вашему заданию.
— По вашему виду этого не скажешь, барон. Больше похоже, что вы через день-два собираетесь покинуть навсегда этот мир. И хочу сказать, что не одобряю подобных намерений: все серьёзные битвы с Масками у нас впереди, и вашему мечу всегда найдётся дело.
— Я просто устал, Ваше Величество. Почти не сплю: мой сын, — барон показал на забинтованную с головой фигуру на соседней койке, — он очень плох. Не знаю, выживет ли. Боюсь пропустить кризис и проспать его смерть…
— Полно, барон, полно. Я сам пришёл в себя всего пару часов назад. Не думаю, что ваш Брей, с его-то молодым организмом, проваляется в бесчувствии намного дольше старого короля. Открою вам маленький секрет, Готам: соргонские боги не позволят умереть ни одному из противников Масок, если в нём тлеет хоть малая искорка жизни. Каждая наша жизнь нужна для защиты Соргона, и кто не погибнет в бою, будет обязательно спасён или людьми, или богами. Верьте мне, барон, короли не лгут. Вы можете рассказать мне, как военный министр Скиронара, что творится на белом свете? А то я как-то не в курсе…
— С какого момента докладывать, Ваше Величество?
— Со взрыва Маски, министр. Я же говорю, что очнулся всего пару часов назад. Всё это время я только приветствую тех, кто приветствует меня, и не задал ещё ни одного вопроса.
— Я не видел взрыва Маски, Ваше Величество — в этот момент я уже был без сознания. Но на вопросы времени у меня было побольше Вашего, так как очнулся я вечером того же дня. Поэтому я расскажу Вам то, что узнал сам, и если что-то будет не так, господа меня поправят…
Бальсар, Эрин, Астар и Крейн согласно кивнули на вопрошающий взгляд короля, и Василий пригласил их, указав на стулья:
— Рассаживайтесь, господа, мы некоторое время побудем здесь. Я слушаю вас, барон.
— Вы правильно наметили цель для своей атаки, — заговорил Готам, когда пришедшие с королём уселись поблизости от его койки. — Маска, и в самом деле, держала в полном подчинении всю эту орду пустоголовых. Стоило Вам уничтожить Человека без Лица, как они утратили цель, перестали действовать совместно, и начали драться каждый за себя, даже и друг с другом. Собственно, они сами себя и извели. Нашим солдатам оставалось только оцепить пустоголовых, чтобы те не разбежались, и ждать, пока они порубят друг друга, что и произошло примерно часа через три. Только в двух местах завязались кровопролитные схватки: на месте вашего падения, где собралась почти половина пустоголовых (помните, они бежали Вам наперерез, и многие достигли места гибели Маски раньше, чем Вы дотянулись до неё мечом) и там, где конницу мятежников настиг Даман со своей конной группой.
Когда Маска взорвалась, дружинники мятежных баронов частично сдались, частично бежали. Самых упёртых, что не хотели ни того, ни другого, порубали. Последний пустоголовый погиб, когда уже стемнело — это я к тому, что погоню за сбежавшими конниками не выслали сразу. Её некому было возглавить: были ранены все наши командиры — и я, и Даман, и Астар, и Бушир. Брашера посылать было нельзя — он раттанарец, да и задача его — постоянно находиться возле Вас. Целыми оставались только барон Кайкос и сэр Эрин. Но гном, тот плохо держался в седле — какая уж тут погоня? А Кайкоса одного я отправить не рискнул (к тому времени я уже очнулся, Ваше Величество) — у него же нет никакого военного опыта. Погоня ушла ближе к ночи, когда прибыл Илорин с раттанарскими дворцовыми стражами. Я добавил к его тысяче ста всадникам всех здоровых из конной группы Дамана под командой Кайкоса: вдвоём они, я думаю, управятся.
Убитых закончили хоронить вчера. Вы видели два кургана на месте сражения? Под одним — все наши погибшие, кроме раттанарцев Брашера. Без Вашего согласия мы не рискнули… Да и Илорин убеждён, что отыщет и доставит сюда тела короля Фирсоффа и его свиты. Тогда уж Вы, Ваше Величество, сами решите… Под второй курган положили всех пустоголовых (ровно десять тысяч, как Вы и предполагали) и мятежных дружинников. Вот, вкратце, и всё у меня…
— Благодарю вас, министр Готам, за рассказ, — король поднялся. - Постарайтесь выспаться. Отдохните и — за дело: военный министр сейчас самый нужный в Скиронаре человек. Мы с вами ещё повоюем. Как здесь ухаживают за вами и остальными ранеными? Как с продуктами: кормят нормально? Нет ли каких-нибудь просьб ко мне?
— Жаловаться не на что, Ваше Величество: и уход хороший, и с едой проблем нет. У нас постоянно дежурят жрицы Матушки — они ушли только перед Вашим приездом, чтобы не мешать. Если чего не достаёт, нам приносят из моего дома. А просьба у меня такая: мне бы хотелось, чтобы Котах и его люди получили прощение. Они заслужили это прощение в бою. Что там говорить, Ваше Величество, если Котах трижды спас мне жизнь, закрывая меня своим телом от мечей пустоголовых. Да и другие — оберегали меня, как могли. Я и уцелел только благодаря этим шести раскаявшимся разбойникам…
— Мне понятно ваше желание, барон. Но я не властен дарить прощение тем, кого не я наказывал. Только жители Скироны имеют право прощать или не прощать… Остальных людей Котаха где похоронили, в каком кургане?
— Вместе с защитниками города. Горожане не возражали.
— Значит, частичное прощение у ваших подопечных уже есть, — король подошёл к койке, на которой метался в жару бессознательный Котах. Разбойник был неузнаваем: запёкшиеся и растрескавшиеся губы, исхудавшее лицо, исчёрканное свежими рубцами шрамов от оставленных мечом ран, и даже щетина, густо покрывавшая его щёки в ночь перед боем, утратила свой иссиня чёрный цвет, и была какой-то болезненно серой. — Досталось ему изрядно. Вот что, министр Готам! Мы будем формировать заново армию Скиронара, и если эти ребята изъявят желание служить в ней, — король обвёл рукой палатку, — то сержант Котах и пять капралов вполне могут быть зачислены в неё вашим приказом. Такая награда — в наших силах. Идёмте, господа, пора приниматься за работу.

2.

Работа, обещанная королём, началась не сразу. Прошло ещё минут двадцать, в которые Василий грустно постоял перед обоими свеженасыпанными курганами и подбросил в каждый по комку мёрзлой земли, отдавая дань мёртвым. Ещё несколько минут он потратил на наблюдение за Эрином: было интересно знать, как тот садится на своего тяжеловоза. Но это не заняло много времени: конь просто по команде хозяина присел в передних ногах, и гном без труда достал до высоких стремян.
Ушло время и на обратную дорогу, но тоже не много, потому что возвращаться король решил галопом. Скиронцы, и на сей раз, учтиво не препятствовали Василию ездить по улицам своего города, и, может, только поэтому никто не попал под копыта несущихся во дворец лошадей.
Барон Крейн снова погрузился в анализ поведения короля, такой же, впрочем, безрезультатный, как и прежние попытки. Ну, зачем, спрашивается, нужно было ехать аж до палатки Готама, чтобы узнать то, что мог рассказать королю любой, да хотя бы и он, Крейн, не покидая стен кабинета? Зачем Василий приглашал в палатку людей и этого, тьфу, гнома, если не задал им ни одного вопроса и не выслушал никого, кроме Готама? Почему король почтил своим вниманием оба кургана? Не знал, под которым из них похоронены враги? Или не видел разницы между погибшими? Наблюдали у курганов его немногие, но Скирона, всё равно, будет знать о каждом шаге Василия, и что подумают о короле люди, одни только боги знают. Неужели ему до этого дела нет?
Опасная смесь простоты и бесцеремонности в поведении Василия никак не давала Крейну предугадать королевские мысли, а, значит, и поступки, чтобы подстроиться под них и занять у трона привычное положение нужного королю человека. А второе за этот день предупреждение, высказанное королём Крейну, пока поднимались в кабинет, ещё больше озадачило барона.
— У меня хорошая память, — сказал ему король, — и я запомнил ваши слова, что сын поддержал решение Готама поселиться в палатке. Вы не объясните мне, как находящийся без сознания юноша смог высказать подобное пожелание? Берегитесь, барон! Если я перестану доверять вашим словам, то больше не расслышу ни одного вашего слова, что бы вы мне не говорили. Вряд ли для вас это хорошо закончится.
И Крейн почувствовал холодную струйку пота между лопаток, и в кабинет короля вошёл на негнущихся ногах, словно поднимался на эшафот. Огорчённый, он даже не заметил, когда король отослал почти всех, оставив только пять-шесть своих любимчиков, среди которых он, Крейн, выглядел белой вороной, и началась работа, обещанная королём.
— Господа, как я понял, некоторые из вас были ранены. Достаточно ли вы поправились, чтобы заниматься делами Скиронара, или вам необходимо ещё время для полного выздоровления? Говорите сейчас — потом не будет такой возможности. Барон Крейн, это касается только раненых в сражении. Вы же, даже если больны, должны будете отказаться от отдыха: ваше задание никто, кроме вас, не выполнит. Вы не забыли о присяге Баронского Совета? Присягу я буду принимать сегодня в три часа пополудни на площади перед дворцом, и горе тем баронам, которые не явятся без уважительной причины. Я предупреждал, помните? Продумайте процедуру — мы позже её обсудим. Не забудьте о Знамени Скиронара: без него присяга не будет иметь силы. Вы знаете, сколько баронов в городе? Нет? Пересчитаете и доложите через два часа. Чья помощь из присутствующих здесь вам нужна? Справитесь сами? Тем лучше, барон. Лейтенант Даман, у вас найдётся сотня стражей для помощи Крейну? Подберите стражам толкового командира и объясните ему суть задания: если кто-нибудь захочет вызвать барона Крейна на поединок или как-то иначе попытается сорвать сегодняшнюю присягу Баронского Совета — убивать таких на месте. Борьба за Скиронар ещё не закончена, и без присяги Совета будет длиться бесконечно, а могильным курганам вокруг города не будет числа. Это вы понимаете, лейтенант?
— Да, Ваше Величество. Поэтому, с Вашего разрешения, я сотню поведу сам. Безопасность барона Крейна я обеспечу.
— Его могут застрелить из лука, учитывайте и такую возможность. Ваша дружина, барон, тоже должна быть в полной готовности. Но постарайтесь, всё же, чтобы Совет присягнул добровольно: мне нужны союзники, а не скрытые враги. Желаю успеха. Идите, Крейн, время уже пошло. Через два часа жду вас с докладом… — король замолк. Вновь заговорил он только после ухода Крейна и Дамана:
— Мы потеряли пять дней, господа. Пять дней, которые были необходимы для укрепления Скиронара. Наш враг использовал эти дни полностью. В ближайшее время следует ожидать атаки на Скиронар на двух направлениях: из Аквиннара и со стороны Хафелара. Это если надеяться, что горы для Масок так же непреодолимы, как и для нас… А у нас фактически нет армии!
— Как это нет, сир? — обиделся гном. — А мы?
— Ваше участие в боях бесценно, господа. Но отсутствие армии означает, что мы не имеем достаточного количества солдат даже для обороны столицы. Я не говорю уже о защите всего Скиронара. Регулярной боеспособной армии у нас нет. Вот у вас, Бушир, какие у вас на сегодняшний день силы?
— Почти полторы тысячи пехоты и восемьдесят всадников здесь, в Скироне. Почти столько же всадников я отправил с бароном Кайкосом. Значит, всего полторы сотни всадников. Правда, мои пехотинцы в большом количестве новички, пришедшие к цветным повязкам уже после боя. Но их обучают по мере возможностей.
— И что вы будете делать с этими силами, когда из Хафелара явится новый Человек без Лица с десятком тысяч пустоголовых и навербованным его союзниками неизвестным нам количеством войск? Ни в одном королевстве Соргона, за исключением Раттанара, нет достаточных сил для сопротивления мятежникам. Это означает, что из Аквиннара на нас могут ударить войска в девять раз большие, чем из Хафелара. И нанесут нам удар в самое ближайшее время. Какое-то количество дней у Масок уйдёт на захват провинции в завоёванных королевствах, а затем объединёнными силами они нанесут удар на Скиронар. Они просто сметут нас, если мы не подготовимся должным образом. А ведь ещё не изгнаны Маски из Раттанара! Там тоже не было достаточных сил для полного освобождения королевства, только для обороны столицы. А они ещё отправили сюда Илорина! Вы понимаете, в каком мы положении, господа? Неожиданность нашего появления в Скироне и удача в сражении дали нам некоторое преимущество на первых порах, но мы умудрились впустую потратить пять дней.
— Вы зря волнуетесь, сир, — попытался успокоить короля Эрин. — Всё не так плохо, как кажется… Мы уже один раз победили, не имея ничего, кроме желания победить. Справимся и теперь…
— Я не волнуюсь, сэр Эрин! Я напуган нашей бездеятельностью! Вы представляете, что будет, если столько погубленных нами жизней — два кургана трупов — окажутся напрасной жертвой? Все мы — никчемные полководцы, раз позволили себе расслабиться на пять дней после первого незначительного успеха. У нас одно спасение: сразу после присяги и объявления войны Скиронара — Маскам начать полную мобилизацию что людей, что гномов. И не только в столице. Нужно поднимать на войну всё королевство. Для этого создать комиссию по мобилизации и разослать от её имени по всем городам и другим селениям надёжных, верных нам солдат — проводить набор в армию…
«— Вы, сир, я вижу, жить не можете без комиссаров. А партию большевиков, когда создавать начнёте?»
— У солдат, сир, авторитета будет маловато, — вступил в разговор Бальсар. - Надо бы присвоить им чин сержантов, на худой конец — капралов, и посылать группами: капрал и пять-десять рядовых. Тогда дело легче пойдёт.
— Я так понимаю, Ваше Величество, что набор солдат — только часть проблемы. Необходима мобилизация коней, продовольствия, оружия, доспехов, одежды… Если просто отнимать, то мы поднимем всё королевство, но только против себя. А платить нам нечем…
— После присяги, Астар, деньги будут. Скажите, хозяйство дворца очень сложная штука? Вы, как министр Двора, имеете ли дело со снабжением дворца разными припасами?
— Всё снабжение проходит через мои руки, Ваше Величество. Кроме того, я держу в памяти каждую деталь обстановки. Все эти украшения комнат, шкатулки, статуэтки и всякую всячину — можете спросить у меня в любое время, и я отвечу, где что находится и куда переставлено.
— И в дворцовой страже вы были лейтенантом… Знаете, Астар, а ведь для вас есть очень важная работа… Прямо таки замечательная работа! Вот только Двор без вас осиротеет…

3.

«— До чего же быстро проходят у Вас совещания, сир! Раз-раз, и готово, и все разбежались исполнять. Даже завидно…»
«— Когда совещаются единомышленники, у них совещания не затягиваются: решения принимаются верные и принимаются быстро».
«— Единомышленники, я думаю, это когда много-много людей, среди которых мыслит только один. Вот как сейчас. Не так ли, сир?»
«— И этот один, конечно же, ты, Капа?»
«— Я не один, сир, я — одна! А имела я в виду Вас. Что они все Вам в рот смотрят? Могли бы за пять дней и сами хоть что-то сделать. Что мы им нанялись — спасать их от Масок?»
«— Ты — не знаю. А я — да! Меня для того и притащили в Соргон, чтобы с Масками воевать. Ты же и притащила. Сейчас мы с тобой столкнулись с главным недостатком монархии: когда подданные не знают планов короля — они не делают абсолютно ничего. А у меня чётких планов, как раз, и нет: я же никогда не воевал, да ещё и в таких масштабах. Тыкаюсь во все стороны, как слепой щенок в надежде, авось повезёт».
«— Вы не доверяете Крейну?»
«— С чего ты взяла?»
«— При нём Вы не обсуждали своих проектов военной кампании ни в палатке, ни здесь».
«— В палатке я ещё не имел никаких проектов, Капа. А здесь… Барон слишком лезет в глаза, старается отпихнуть других в сторону: Готама, например. Может он и толковый исполнитель — сегодня проверим, но мне не нравятся самоуверенные типы… И не потому, что нагло себя ведут. Они часто ошибаются, неверно оценивая свои возможности и возможности противной стороны, и могут загубить любое дело. А Крейн, к тому же, так и норовит оказать мне услугу, о которой я его не прошу и, чтобы доказать свою полезность, готов наворотить чего попало. Стоит ли рисковать, позволив Крейну знать слишком много?»
«— А Вы не боитесь, что Вас подведёт кто-то другой? Астар, например. Или тот же Готам».
«— Никто не застрахован от ошибок, Капа. Но Астар и Готам, в отличие от приятеля Крейна, стремятся не мне услужить, а выиграть свалившуюся на Соргон войну. Пока я буду действовать разумно и для победы, они не подведут меня. Другими словами, они меня не подведут, пока я не подведу их. Все мы зависимы друг от друга и, если будем друг другу помогать, то и ошибок почти не будет. Понимаешь?».
До присяги ещё оставалось время, и Василий с Капой обсуждали итоги только что закончившегося совещания. Капина формулировка единомыслия участников совещания была достаточно справедлива, поскольку идеи выдвигал только король. Остальные же тщательно обсасывали их и вносили предложения, но никто не блеснул собственной концепцией тактики и стратегии предстоящих боевых действий. Нахальство, с каким Василий провёл битву под стенами Скироны, сделало короля непререкаемым авторитетом в военных вопросах, и теперь никто не сомневался в реальности королевских замыслов. От Василия ждали команд, и не спешили давать ему советы.
«— Сир, они верят, что вы можете ВСЁ! Прикажите любому из них в одиночку сходить к Разрушителю и через три дня притащить его сюда — пойдут, не задумываясь. И что самое смешное, притащат — настолько они верят в безошибочность Ваших приказов!»
«— Какая-то ерунда получается: воевать нам придётся сразу в нескольких королевствах, и мне одному везде не успеть. Может, это у них временно? Пока я торчу у них над головой, а, Капа?»
«— Надо скорее ехать в Раттанар, а они здесь пусть уж сами…»
«— Верно, но сначала наладить бы дело… Не бросать же всё, как есть!»
Король снова стал перебирать в памяти закончившееся недавно совещание («Правильнее будет говорить про него «военный совет», сир!»). Смущало Василия слишком малое количество людей, которым он доверял полностью («Вы забыли гномов, сир!»). Кто рядом с ним был надёжен? Эрин и Бальсар, само собой. Ещё барон Готам, временный военный министр Скиронара. Министр Скиронарского королевского Двора Астар. Зять Астара Даман, лейтенант местной дворцовой стражи. Потом — Бушир («Земляк, сир!»), служитель Разящего из Раттанара и член организованного Фирсоффом Храмового Круга. Раттанарский посланник в Скироне барон Брашер. Лейтенант Илорин, присланный королевой Магдой («Воистину королева, сир!»). Да! Из местных следует учитывать ещё барона Кайкоса и сына Готама — Брея. Вот и все, на кого приходится пока рассчитывать («Не густо, сир!»). Худо-бедно, не спуская с него глаз, можно использовать и барона Крейна.
«— Действительно, не густо, Капа!»
«— Вы меня не посчитали, а я — самая надёжная!»
«— Я и себя не посчитал. Мы с тобой, дорогая, вне конкуренции. Наша с тобой надёжность не вызывает у меня ни малейших сомнений. Давай лучше прикинем, насколько верно я распределил обязанности по защите Скиронара в нашей малочисленной команде. Итак, номер первый — барон Готам. После присяги я своим указом подтверждаю его назначение на должность военного министра и назначаю его главнокомандующим всей скиронарской армией…»
«— Ему армию создавать, ему и командовать ею. Но не лучше ли было поручить это Эрину?»
«— Эрин и Бальсар здесь не останутся. Не забывай, у нас впереди — Раттанар, сердце всей соргонской свободы: оба могут мне понадобиться там. Да, и не готов я ещё с ними расставаться. Они — две мои опоры, две ноги, благодаря которым я только и стою сейчас рядом с королевской властью. Боюсь, без них мне долго не протянуть. Нет, Капа, главным здесь, кроме Готама, мне оставить некого».
«— Значит ли это, что Готам становится Вашим наместником в Скиронаре?»
«— Плодить наместников преждевременно. Будет в наших руках три-четыре королевства, тогда — да, тогда можно будет назначать наместников или вице-королей… Что-нибудь в этом духе».
«— Ладно, на счёт Готама — я согласна с Вами, сир».
«— Номер второй — Астар. Я назначаю нашего министра Двора начальником интендантской службы скиронарской армии. Комиссию по мобилизации подчиним ему же. И сапёрные части, формирование которых поможет наладить Бальсар. Сейчас важно построить мощные укрепления на границах с Аквиннаром и Хафеларом. Особенно с Аквиннаром. Какое, всё-таки, счастье, что можно быть более-менее спокойными, перекрыв только два горных ущелья…»
«— Там же есть форты пограничников, сир!»
«— Пограничный форт — всего лишь укреплённая казарма для пяти сотен пограничников, и нападения крупных сил противника ему не отразить. Вместо форта нам нужна мощная крепость с гарнизоном не меньше десяти тысяч солдат, способная остановить любую по численности армию врага и выдержать сколь угодно долгую осаду. Если бы мы не потеряли этих пяти дней…»
«— Пустяки, наверстаем, сир».
«— Твоими устами, да мёд пить!»
«— Не получится, сир, нету у меня никаких устов… устей… Ну, Вы меня поняли. В общем, Вы и отправили Астара обратно к Готаму, чтобы они к вечеру подготовили план мобилизации. Так?»
«— Умница. Номера третий и четвёртый: Даман и Бушир. Одного из них я поставлю на границу с Аквиннаром, другого — на Хафеларскую границу. Пусть укрепляют и защищают. Брею, сыну Готама, я планирую поручить команду резервом и обучение новобранцев».
«— Сир, в Скиронаре полно своих военных чинов…»
«— Где были эти чины пять дней назад? Использовать мы их будем, но осмотрительно, и только под руководством тех, кому я доверяю. Кто там у нас ещё остался?»
«— Бароны Брашер и Кайкос, сир».
«— Брашер, по-прежнему, будет при старой своей должности: посланником Раттанара. Заодно будет и моими глазами в Скироне… А также буфером между мной и Баронским Советом, чтобы Крейн не особенно мне надоедал. Кайкоса можно поставить комендантом Скироны или ещё где приткнуть с пользой для дела. Хоть в штабе у Готама».
«— А что — Крейн?»
«— А Крейн будет у нас гражданской властью, и возможностей властвовать у него будет мало-мало: война, Капа, война…»

4.

— Вот он, сир, «Кодекс рыцарей Соргона», — Эрин положил свиток на стол перед королём и отошёл в сторону, чтобы не мешать.
— Садитесь, сэр Эрин, в ногах правды нет. Бальсар его смотрел?
— Да, сир, мы обсуждали с ним некоторые пункты. Тут главное, чтобы формулировка отражала суть и была понятна даже «самому неграмотному мужику» - Бальсара слова, не мои. Но я согласен с ними и старался им следовать.
Король начал читать:

«Этот кодекс определяет, каким быть соргонскому рыцарю, и должен соблюдаться каждым, входящим в рыцарское братство воином, не зависимо ни от положения рыцаря в Ордене, ни, тем более, от положения его в обществе. Все рыцари изначально равны как в своих обязательствах, так и в своих правах. Каждый, кто не согласен хоть с одним пунктом Кодекса, рыцарем быть не может. 
Рыцарь ордена должен:
— Жить, чтобы служить Короне и Соргону.»

— Скажите, сэр Эрин, этот пункт не вызывает у вас сомнений? Присягу у вас я принял до конца войны. Скиронарские бароны тоже будут присягать до конца войны. Соргонский рыцарский Орден не сможет служить Короне, когда закончится война, и королевства опять будут жить каждое само по себе. Корон будет слишком много. Какой же из них служить рыцарю? Рыцари разделятся между королевствами или вы их вообще упраздните?
— Пока, сир, других Корон, кроме Вашей, в Соргоне нет, этот пункт бесспорно верен. Что будет после войны, никто из нас не знает. Я считаю, и Бальсар согласен со мной, что рыцарский Орден должен служить, прежде всего, Короне, не зависимо от того, кто будет возглавлять Орден, и кто будет носить Корону. Возможно, как раз Орден окажется той силой, которая не позволит после войны распасться союзу королевств, и гоблины тогда перестанут быть для Соргона проблемой. Кто в Соргоне не мечтает о море, о свободном от гоблинских набегов побережье? Море должно принадлежать нам.
— Гномам?
— Соргонцам!
— У вас государственный ум, сэр Эрин, вы очень прозорливый политик. Я больше не возражаю против этого пункта.
Дальнейшие пункты Кодекса гласили:

«— Прожить жизнь так, чтобы она была достойна уважения и славы.
— Никогда не нападать на безоружного противника.
— Никогда не использовать оружие на более слабом противнике.
— Никогда не нападать со спины.
— Не лгать.
— Не предавать.
— Не мошенничать.
— Не пытать.
— Повиноваться законам королевства и рыцарства.
— Вершить правосудие.
— Защищать слабых и невиновных.
— Проявлять уважение к старшим.
— Проявлять храбрость в словах и делах.
— Сражаться доблестно.
— Никогда не отказываться от друга, союзника или благородного поступка.
— Всегда держать слово чести.
— Быть вежливым и внимательным.
— Показывать умение вести себя.
— Быть почтительным к сюзерену, женщинам и чести.
— Хранить верность Короне, Соргону и друзьям.
— Не испытывать страха.
— Не отступать перед врагом».

— Вы хорошо поработали, сэр Эрин. Вот только — «не отступать перед врагом». Меня смущает такая категоричность: ради победы отступление бывает иногда необходимо, чтобы сохранить армию. Значит ли это, что когда я дам приказ отступить, рыцари не подчинятся и погибнут в неравном бою? Потеряв лучших солдат, армия может утратить способность сражаться.
— Приказы командира рыцарь обязан исполнять. «Не отступать» я понимаю, как запрет на отход, если приказано сражаться. Умри, но не отступай, не показывай спину врагу. Много ли осталось в живых городских стражей, бежавших от пустоголовых? А Готам и Котах выжили в самом центре боя, и для победы их стойкость имела большое значение. Или взять того же Брея: вдвоём с Астаром сражались они в самой гуще пустоголовых, и были ещё на ногах, когда отставшие вассалы Готама пробились к ним. Оба остались живы, как и единственный соргонский король, тело которого они защищали от этой толпы убийц…
«— Это он о Вас, сир».
«— Похоже, что так, Капа».
— Значит, я обязан жизнью Астару и Брею?
— И Брашеру, который с кургана видел и взрыв, и Ваше падение, и заставил всех нас бежать к месту взрыва конским галопом, что, как сами понимаете, нам не очень-то легко было сделать после двух часов ожесточённой рубки — коней-то наших у кургана пустоголовые всех извели. И тридцати раттанарцам Брашера, сумевшим пробиться к Вам через тысячную толпу, не потеряв при этом ни одного человека. И коню Вашему Грому, копытами и зубами дравшемуся над Вашим телом не менее отчаянно, чем Брей с Астаром…
— Мне кажется, что вы чем-то недовольны, сэр Эрин. Не скажете ли, чем?
— Вы не имеете права, сир, так рисковать в дальнейшем. У Вас достаточно подданных, которым можно поручать опасные задания, в том числе — и водить в атаку войска…
— Извините, что я перебиваю вас, сэр Эрин, но некоторый риск неизбежен. И я буду сам решать, когда он оправдан, а когда — нет. В данном случае он был оправдан, потому что я о Маске узнал много нового, чего ни один исполнитель мне не смог бы рассказать. Так я узнал, что Человек без Лица никому из вас не по зубам. Боюсь, что поразить обычным оружием его невозможно: остатки моего меча — лучшее тому доказательство…
— Но Вы же убили его!
— Мне просто повезло. Из-за недостатка времени на захват Маски в плен мне пришлось рубить его мечом, чего ни я, ни он не ожидали, и его защитное поле не сработало в полную силу. Но и того, что мне перепало, хватило с лихвой.
— Магическая защита, сир?
— Нет, не думаю. Скорее, энергетическая. Магию я, наверное, распознал бы. Маска скрыта каким-то энергетическим экраном. И, если бы я не был соргонским королём, и потому не обладал бы неведомой мне силой переделывать Знамя или доставать из воздуха Королевские Грамоты, или менять изображение на наших монетах («Подснежники, сир: в Чернигове Вы из воздуха достали букетик подснежников!»), от меня осталась бы горстка углей, не более. Мне надо обдумать новые знания о Масках, и найти способ, которым бы можно было уничтожать их без риска для жизни…
— Скажите нам, в каком направлении думать, и все учёные гномов будут искать решение вместе с Вами.
— Пока сам не знаю, сэр Эрин, но если мне удастся понять, как работают мои королевские умения, то и решение, я думаю, отыщется. А разбираться с моими возможностями надо: очень странно они проявляются. Меня удивляет, например, почему рука, державшая меч, была обожжена, обгорело лицо, но больше никаких следов от ожогов я не нашёл. Правда, я не смотрел под «чешуёй», но без вашей или Бальсара помощи мне её не снять…
— Мы тоже не можем её снять, сир, — Эрин смущённо закашлялся. — Кхе-е, кхе-е. Это не та «чешуя», что я Вам дал. Все секретные замки на ней исчезли, она теперь полностью одинаковая везде, где мы смогли рассмотреть, не прикасаясь к ней. Сир, она больно бьётся искрами, когда к ней прикасаешься… Но мы что-нибудь придумаем…
«— Во, дела, сир!»
«— А как же я мыться буду?»
«— А никак, сир. И разведётся под вашей «чешуёй» специальная подкольчужная вошь. Ох, и чесаться же будут её укусы… Хи-хи-хи, хи-хи-хи…»
«— А ну тебя!»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1.

Против ожидания, к трём часам пополудни всё было готово к присяге. Бароны Скиронара выстроились подковой лицом ко дворцу перед оцеплением из цветных повязок Бушира. Там, за оцеплением, народу было — не протолкнуться, и все выходящие на площадь улицы, сколько хватал глаз, были заполнены горожанами. Они вели себя тихо, сдержанно: на оцепление не напирали, не толкались и не шумели.
Каждому барону разрешены были двое сопровождающих, и с дворцового крыльца Василий видел все три полукольца: первое — бароны, за ними, за их спинами — второе: по паре дружинников или членов баронских семей (король не стал озадачиваться этим вопросом), и дальше, плотной, плечом к плечу, цепью, третье полукольцо из солдат Бушира.
«— Похоже, Капа, Бушир притащил сюда всю свою пехоту».
«— Так оно же и понятно, сир: кто найдёт в себе силы отказаться поглядеть на кланяющихся баронов? Небось, за место в этой цепи у Бушира все его цветные повязки передрались…»
Барон Крейн, как лицо, уполномоченное Баронским Советом, стоял в центре площади впереди полусотни дворцовых стражей, двое из которых держали возле него расчехлённое Знамя Скиронара. Ветра не было, и Герб — Сову, королю было плохо видно, только краешек левого крыла и кусок левой лапы с когтистыми пальцами.
Баронов собралось семьдесят два — вполне достаточно для кворума, и нечего было тянуть с присягой. Король медленным шагом, сойдя с крыльца, двинулся к бледному от волнения Крейну. Василия сопровождали Эрин, Бальсар и Брашер с десятком раттанарцев. Астар и Бушир находились в цепи оцепления — присягать им было не надо, оснований примкнуть к свите короля на этой церемонии у них не нашлось, а посмотреть хотелось не меньше, чем любому из горожан: все окна окрестных домов были распахнуты настежь, и в них торчали десятки любопытствующих лиц.
Процедура присяги, предложенная Крейном, предусматривала для короля максимально возможные почести: установка на площади трона, поочерёдный подход каждого барона к сидящему Василию и произнесение им присяги, и иные сложности. Король забраковал такое развитие событий и предложил свой вариант:
— Барон, так вы будете присягать целый месяц, и кроме затраты времени, которую мы себе позволить не можем, это раздражит баронов. Мне не нужно их унижение, мне нужна их верность до конца войны. Присягу от имени Совета пусть произнесёт один человек, доверенное лицо баронов. Надеюсь, что они выберут его единогласно, и что это будет человек, которому я тоже смогу всецело доверять. Трон мы выносить на мороз не будем — я перенесу присягу на своих двоих. После того, как один присягнёт от имени всех, я обойду стоящих в ряд баронов, и каждому вручу положенный бароном к моим ногам меч, когда барон поцелует Знамя Скиронара в знак верности своему королевству. Это тоже долго, но ничего, до ночи уложимся.
Предложения короля были приняты Советом без малейших возражений, и единогласно выбранным представителем оказался, как и предвидел Василий, барон Крейн. Выгоду от этого король видел двойную. Во-первых, в случае поражения короля победители не простили бы Крейну этой присяги, что делало Крейна надёжным сторонником Василия. Во-вторых, в глазах короля барон официально подтверждал своё верховенство в Совете, и Василий получал право требовать с Крейна ответа, если кто-либо из баронов впадёт в предательские настроения. Другими словами, Крейн становился рычагом давления на Совет со стороны короля. Кто знает, может, барон думал именно об этом, пока Василий подходил к месту присяги, и оттого был так бледен.
— Приветствую тебя, король Василий Раттанарский, на земле Скиронара, народ которого, в лице Баронского Совета, а Баронский Совет — в моём лице, приносит тебе присягу верности на время военных действий с завоевателями-Масками. Мы, жители залитого кровью Скиронара, просим тебя принять нас под свою руку и помочь нам защититься и победить. На время войны мы — твои верные вассалы, а ты — наш сюзерен. Залогом нашей верности мы вручаем тебе самую дорогую нашу реликвию — Знамя нашего королевства с вышитым на нём Гербом. Прими это Знамя и правь нами, — Крейн взял у стражей тяжёлое древко. Знамя качнулось, и королю показалось, что Сова переступила лапами.
«— Зря расчехлили, сир. Неудобно держать».
Василий не ответил Капе. Он подождал, пока Крейн поцелует уголок Знамени и передаст ему. Принял, поцеловал сам.
— Я, Василий Раттанарский, король по выбору Короны, принимаю присягу твоего народа, Скиронар, и обязуюсь справедливо править им и защищать его на время действия присяги, то есть до конца войны. После победы народ Скиронара сам будет решать свою судьбу, — король передал Знамя Брашеру, тот — одному из солдат.
Толпа дружно вздохнула, когда на монетах Скиронара появилось на одной стороне лицо нового короля с соответствующей надписью «король Скиронара Василий Первый», а с другой — снова возникла Сова: пустых кружков в Соргоне заметно поубавилось. Василий подождал, пока восстановится тишина, и сказал ещё несколько слов:
— Я, король Василий Раттанарский, твой король по твоей просьбе, народ Скиронара, объявляю от твоего имени войну завоевателям-Маскам, и обещаю довести её до победного конца…
Если первый вздох толпы был вздохом восхищения и благодарности, то разорвавший тишину новый вздох был скорее стоном, испуганным вскриком, потому что Знамя развернулось полностью в руках вздрогнувшего от неожиданности раттанарца, и полотнище с разгневанной Совой затрепетало на несуществующем ветру. Воинственный клич изменившей на Знамени и монетах свой облик птицы, состоящий из уханья, фырканья, горлового какого-то клекота и щелканья клювом неприятно резанул слух торжественно настроенной толпы. Сове отозвался из королевских покоев Медведь со Знамени Раттанара, переделанного королём в день битвы.
«Сир, Вы испортили людям праздник. Зачем было объявлять войну именно сейчас? Горело, что ли? Бароны возьмут, и откажутся от присяги…»
«— Не посмеют, Капа. Уже не посмеют. Дело сделано: Скиронар присягнул. Теперь бароны поспешат доказать свою верность».
Король оказался прав. Первый же барон, к которому подошёл Василий, торопливо положил к его ногам свой меч и опустился на колено. Раттанарец поднёс барону Знамя, и тот, едва скрывая испуг, поцеловал краешек беспокойной ткани. Король наклонился, поднял меч и вернул его барону со словами:
— Рад видеть вас в рядах защитников Соргона! — и пошёл дальше, вдоль подковой стоящих баронов.
— Рад видеть вас в рядах защитников Соргона!
— Рад видеть вас в рядах защитников Соргона!
Присяга продолжалась под неумолчный крик птицы и вторящий ему медвежий рёв. И так было, пока один из баронов, потянувшийся к Знамени — целовать, не был убит в мгновение ока. Василий готов был поклясться чем угодно, что видел, как когтистая лапа Совы вытянулась из Знамени и ударила барона, едва он приблизился, вырвав ему горло. По счастливой случайности, кровью никого не забрызгало, и церемония шла своим чередом, но уже в полной тишине: Сова с Медведем замолкли. Над замершей в шоке площадью всё так же монотонно звучало:
— Рад видеть вас в рядах защитников Соргона…
— Это был пустоголовый, сир, — расслышал король слова Эрина, оставшегося осматривать труп. — А здорово она его саданула!

2.

— Что мы будем делать с пленными, Ваше Величество?
— Кого вы имеете в виду, барон Крейн?
— Баронов, арестованных Готамом в ночь перед битвой — они до сих пор находятся в тюрьме. И сдавшихся мятежных дружинников.
— Господа, кто мне скажет, были ли дружины этих баронов среди конников врага? Вы проверяли это?
— Ваше Величество, министр Готам Вам уже докладывал, что погоню выслали поздно, а конница пустоголовых почти не сражалась. По убитым и захваченным в плен мы не можем с уверенностью сказать, что все семеро были нашими врагами. Вассалы из пленных дружинников утверждают, что их сюзерены не виновны в умысле против Корон и королей, и объясняют их поведение только страхом перед Человеком без Лица и обязательствами перед бароном Фальком. Мы не стали применять пытки на допросах из-за Вашего запрета, — Астар поискал взглядом поддержки среди присутствующих, и продолжал уже более убеждённо, увидев одобрительный кивок Эрина. — Но как можно быть уверенным, что они говорят правду? Сильный человек и под пыткой довольно уверенно лжёт…
— Барон Крейн, как звали погибшего на присяге барона?
— Блавик-южный, Ваше Величество.
— Он не родственник арестованного нами Блавика-северного?
— Нет, Ваше Величество. Не родственник, и даже — не друг. Эти семьи, после королевской власти, больше всего ненавидят друг друга.
— Скажите, господа, разве внезапная смерть Блавика-южного не подсказывает вам способ выяснить у пленных правду или избавиться от своих сомнений? — непонимание на лицах собравшихся в кабинете короля соратников было настолько явным, что Капа не удержалась: «- Ну и тупицы, сир! Нема з кым робыты!» Король улыбнулся на неожиданное проявление у Капы украинских корней и пояснил свою мысль:
— От баронов мы потребуем присяги на Знамени, и тот, кто её примет, будет отпущен на свободу: Сова не пропустит врага мимо. Дружинники — каждый — пусть повторят у Знамени свой рассказ, если вы не верите в его правдивость.
— А если бароны откажутся присягать?
— Откажется тот, кто боится Совы, и, значит, виноват. Или тот, кто не присягнёт из идейных, так сказать, соображений, потому что — враг. Такой — тоже виноват. Дружинники в коннице пустоголовых только усугубят их вину. Дальше — сами знаете…
— Плаха, сир?
— Петля, сэр Эрин.
«— Вы опять за своё, сир: злой и ужасный Василий Раттанарский. Неужели Вы всерьёз о повешении?»
«— Капа, я поступлю именно так, потому что с каждой новой смертью по вине Масок и их сподвижников возрастает моя ненависть к ним. Я — мирный человек, вынужденный убивать сам и заставлять убивать других, и потому не намерен разводить церемонии с теми, по чьей вине стал убийцей и командиром убийц. Для меня человеческая жизнь, по-прежнему, священна, но я не всех готов считать людьми».
«— Простите, сир, неудачно пошутила».
— Но, Ваше Величество, они же — дворяне!
— И что, что дворяне, барон Крейн?
— Нельзя же людей благородного происхождения вешать, как каких-то разбойников с большой дороги. Вас не поймут, Ваше Величество!
— Мне не нужно ничьё понимание, барон. Разбойника вешают за одну-две, редко — больше, отнятые человеческие жизни. Я не могу считать благородным человека, который, ради удовлетворения властных амбиций, готов отнять жизни десятка тысяч своих соплеменников. Или вы думаете, что превращение в пустоголового — не отнятие жизни? Есть границы в нормах поведения людей, за которыми о благородстве не стоит даже упоминать.
— Вы же недавно говорили, Ваше Величество, что пустоголовых делает… делал Человек без Лица. При чём тут бароны? Разве Фальк и Кадм сами не пострадали от него? Разве сами они не были превращены?
— Вы видели лысых, барон. Вы общались с Кадмом и Фальком. Вы должны были заметить разницу между ними. Если лысые действительно были превращены Человеком без Лица, то Фальк с Кадмом, скорее, тесно сотрудничали с ним или с его хозяином — Разрушителем. К лысым я испытываю сочувствие, мне их жаль. А таких, как Фальк с Кадмом, или этот, Блавик-южный, ненавижу.
— Но, Ваше Величество! Закон…
— Закон во время войны, барон, в некоторых случаях отдыхает в связи с военной необходимостью. Вы понимаете меня?
— Не уверен, Ваше Величество.
«— Да он просто осёл, сир! Упрямый назойливый осёл!»
— Я издам указ о вассальной верности, дополнительно к уже существующим, в котором оговорю случаи, когда вассальная присяга считается не только недействительной, но и соблюдающий её вассал становится преступником перед законом и людьми, как и толкающий его на это сюзерен. Я хочу, чтобы родственники и вассалы всех баронов знали, что вассальная верность не должна стоять выше понятий чести, что не следует поддерживать преступника-сюзерена, и самому становиться из-за него преступником. Для меня, дружище Крейн, все, кто сотрудничает с Разрушителем — преступники, не зависимо от того, есть у них в голове «жучок» Разрушителя или нет. Более того, они военные преступники, так как обрекают свой народ на истребление в войне. А военных преступников в моём мире — вешают.
— Не представляю, как перенесут такой позор их наследники…
— Какие наследники, Крейн? Повешенным баронам никто не будет наследовать! Помнится, я уже говорил об этом. Я не оставлю памяти о них: ни гербов, ни имени.
— Зачем вы это делаете, Ваше Величество?
— Чтобы родственники и вассалы остальных баронов, желая сохранить своё имущество и свои права, хватали за руки своего сюзерена всякий раз, когда он вздумает предать. Это одна причина. Лично мне не нужны конфискованные земли, как не нужны они и Короне, но героев этой войны мне надо как-то награждать. Это вторая причина. Почёт и слава — хорошо, но и земля — совсем неплохо, барон.
«— Съел, интриган? Топай, жалуйся своему Совету, что мы вдвоём с королём обхитрили всю вашу неуравновешенную банду».
«— В чём же мы их обхитрили, Капа?»
«— А во всём! И пусть не лезут, сир! На нас где сядешь, там и слезешь! И вообще…»
Но что — «вообще», Капа так и не сказала. Забыла, наверное.

3.

— Извините, господа, я устал. Если нет ничего срочного, что вам необходимо обсудить со мной, я хотел бы немного отдохнуть, — король откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Не обращайте внимания на меня, пейте, ешьте, и не стоит шептаться: говорите нормальными голосами. Кому надо уйти — я не задерживаю, кто хочет остаться — вы мне не мешаете…
После присяги следовало устроить народу праздник, но недавнее побоище у стен города, как и предшествовшие ему бои за Храмы, не настроили Василия на народные гуляния. Да и самочувствие у короля оказалось совсем не радостным, несмотря на ещё одну победу. Он был совершенно разбит физически (сказывались последствия ранения), измотан духовно (огромное число погибших при его, Василия, участии давило на совесть короля), и разговор с Крейном о судьбе пленных только ухудшил внутреннее состояние Василия, потому что подтолкнул его к решению, принять которое король был ещё не готов. Смертная казнь пленных по одному только его слову, без показной постановки со справедливым судом, ещё не состоявшаяся, но уже неизбежная, легла дополнительным грузом на неспокойную совесть короля.
Он не хотел, не имел права не только перекладывать этот груз на чужие плечи, но и просто делить его с кем-либо. Он стал королём, и был от того несчастен: слишком быстро переменилась его жизнь, сознание не успевало за этими переменами. Главное — менялся его характер, и новая личность, жёсткая, неуступчивая, непоколебимой твёрдости, в которую превращался недавно такой бесхарактерный, бесхребетный Василий, пугала его самого. Пугала, но и нравилась ему всё больше и больше. А эта личность была убеждена, что король может, если есть у него такое желание, разделить с кем-то из подданных его, подданного, ответственность. Но свою, королевскую, нести может только он сам: этот груз — обратная сторона огромной власти, сосредоточенной в руках короля.
«— Опять хандра, сир?»
«— Опять, Капа, опять. Я выполню своё решение и повешу изменников. Я чувствую, что это правильно, что нельзя поступить иначе. Но сомнения не оставляют меня, Капа. Кто я такой, чтобы распоряжаться чужими жизнями? По какому праву я стал королём и поднялся над законами человеческого общества? Сколько крови! Сколько жизней! Почему я должен заниматься всем этим?»
«— Я тут порылась в Вашей памяти, сир, и нашла кое-что интересное. Вряд ли Вас случайно выбрали в короли. Помните, Византия, Восточная римская империя? Правили там басилевсы — такие себе императоры. Басилевс, василевс, Василий… Вы не находите, сир, некоторого сходства Вашего имени и титула императоров Византии? Даже имя говорит, что Вы на своём месте. Я не говорю уже о делах: за девять дней Вы освободили от Масок целое королевство и теперь — король Скиронара. Сомнения, сир — это нормально. Было бы хуже, если бы Вам было всё равно. Сомнения помогают отыскать верное решение. Они — Ваша страховка от самодурства и глупости. Даже признак ума, если хотите. Скажите, сир, Вы снова ноете, чтобы подразнить меня?»
«— Я не ною, Капа, я тихо скулю от страха перед тем человеком, в которого превращаюсь, и тем одиночеством, на которое он обречён: каждое новое моё решение всё больше отдаляет меня от окружающих меня людей…»
«— И гномов, сир. Но у Вас ещё есть я! И есть ещё Гром, привязанный к Вам от души. И будет любовь народа, который Вы спасёте от незавидной доли — стать пустоголовыми. Вы никогда не будете полностью одиноки, поверьте мне, сир!»
«— Спасибо, Капа, за сочувствие. Эх, знать бы наверняка, что я не ошибаюсь и, убивая немногих, спасаю множество жизней…»
«— Будущее, сир, покажет. Доверьтесь королевской интуиции, которая ещё не разу Вас не подводила, и положитесь на призвавших Вас богов Соргона, или кто там Вас призвал: Вас не оставят без совета и помощи».
«— Только это мне и остаётся!» — ответил король и открыл глаза.

4.

В кабинете ничего не изменилось, разве только ушёл Крейн: Совет ждал своего лидера с информацией о пленных. Остальные: Эрин, Бальсар, Астар, Брашер и Бушир потягивали потихоньку винцо и ждали дальнейших указаний Василия. Праздным их поведение мог посчитать только сторонний наблюдатель, но не король, планы которого, изложенные ещё до присяги, уже выполнялись, и первые результаты вот-вот должны были проявиться.
Бальсар ещё днём встретился кое с кем из местных строителей, и ждал теперь приглашения на созываемое ими собрание магов-зодчих и архитекторов Скироны, чтобы организовать строительство крепостей на границах с Хафеларом и Аквиннаром.
Астар с Готамом подготовили черновой план мобилизации, и военный министр (Василий уже утвердил назначение барона) обещал с утра доложить королю его уточнённый вариант. Готам всё ещё находился в палатке, и военные чины Скиронара толпились у её входа, ожидая приёма у раненого начальства.
Лейтенант Даман с полусотней дворцовых стражей уехал на границу с Хафеларом — разведать там обстановку (из-за близости Хафелара первой атаки Масок ждали оттуда), и потому его не было на присяге. Вернуться Даман должен был дня через два, и команду над оставшимися во дворце стражами принял на себя Астар.
Эрин подыскал среди местных гномов кузнецов, плотников и землекопов, и те ждали команды Бальсара, чтобы отправиться мастерами на строительство крепостей. Старшим над ними Эрин поставил Трома, в доме которого недолго гостил Василий после прихода в Соргон. Личное войско сэра Эрина постоянно росло численно, и просились в его отряд уже не только гномы, но и люди.
Брашер объехал те адреса, по которым возил капитана Паджеро, когда король Фирсофф останавливался в Скироне по дороге в Аквиннар. Василий решил восстановить работу разведки капитана под руководством посланника и, по возможности, расширить разведсеть за счёт местных жителей. Информационный голод, который постоянно испытывал король в мире без телевидения и радио, следовало утолять не слухами, а достоверными, неоднократно проверенными фактами. К тому же, действия врагов легче было предупреждать, чем потом ликвидировать последствия.
Бушир после присяги встречался со служителями Храмов по поводу дальнейшего существования цветных повязок — войска добровольного, плохо обученного и фанатичного. Решение короля влить этот отряд во вновь формируемую регулярную армию Скиронара служители восприняли с недовольством: их захватила идея создания Священных отрядов по раттанарскому типу, когда каждый Храм формировал и содержал отряд только из своих приверженцев, и отряды эти не являлись частью армии Раттанара. Бушир, поддержанный своими офицерами, без труда развеял подобные настроения, доказав, что цели формирования цветных повязок и Священных отрядов были изначально разные, и дробить спаянное в бою единство приверженцев разных Храмов — действие вредное, чуть ли не предательское для дела спасения Соргона от Масок. Он дал служителям совет объединиться самим, подобно раттанарскому Храмовому Кругу и помогать цветным повязкам совместно, что и легче, и разумнее. Служители всё ещё парились в жарких спорах, а Бушир, доложившись Василию, получил полное одобрение своих действий со стороны короля.
Так что, праздно сидящие в кабинете у короля приближённые провели этот день в хлопотах и заслуженно отдыхали. Несмотря на поздний час, расходиться никому не хотелось — боялись разрушить в себе радостное ощущение того, что сделано ими главное: сдвинули, столкнули с места огромную махину освободительной войны. Трудности будут и дальше, и трудности немалые, но важность всего, совершённого сегодня, невозможно было переоценить. Усталое и грустное лицо короля сдерживало бурное проявление радости у подданных, но испортить им настроение было не в состоянии.
— Сир, Вы чем-то огорчены? Что-то важное не сделано нами? — увидев, что король открыл глаза, поинтересовался Бальсар, пряча от короля веселье в глазах. — Приказывайте, сир, мы ждём указаний.
— Я вижу, вам не терпится закатить пир. Пируйте, господа, вы заслужили право на пир. Боюсь только, что моё настроение не совсем подходит для пиршества.
— Пир, Ваше Величество, для нас — дело десятое, — подключился к разговору Астар. — А вот королевский приём необходим: подданные должны видеть, что король нуждается в них. Ни один указ Вашего Величества не будет достаточно популярен без личной встречи с народом.
— За народ я, как раз, спокоен, Астар. («Верно, сир, народ — безмолвствует!») Что же касается придворных, теперь моих, и прочего состоятельного люда, то здесь вы правы. Будет им приём, но только после казни мятежных баронов.
— Стоит ли так надолго откладывать, Ваше Величество?
— Обращайтесь ко мне «сир», Астар. Почему надолго? Сегодня вечером — приём. С мятежниками разберёмся раньше — утром. Может быть, обойдётся, и не надо будет никого казнить. Тут уж как сложится. Но мне не хотелось бы на приёме отказывать в помиловании для них разного рода просителям. Мы недостаточно сильны, чтобы миловать. Организацией приёма займётесь вы, Астар? Тогда пригласите, кроме обычного состава гостей, нашего мастера-ковродела Чхогана и тех из ремесленников, кого он вам назовёт. За вами, Бальсар, обеспечить явку магов разных специальностей. Вы, сэр Эрин, приведите гномов. Мастера Трома — обязательно: пусть нанесёт королю ответный визит. Бушир, пригласите служителей, которые могут быть нам полезны в будущем, и приведите своих офицеров — познакомимся. Брашер, вам следует пригласить посланников, которые не отбыли ещё на родину…
— Из посланников никто не уезжал, сир: посланник не может покинуть пост, пока не будет отозван.
— Даже и в такой ситуации?
— Даже и в такой.
— Тогда пригласите их всех. Или это сделаете вы, Астар, как министр моего Двора? Хорошо, не будем нарушать дипломатического протокола. Есть для всех вас, господа хорошие, общее задание. Приглядывайтесь, прислушивайтесь, отбирайте на приёме нужных для вас людей и гномов: не с улицы же вам набирать себе персонал. Особое внимание обратите на дворян из упразднённых мной баронских домов: каждый из них может выдвинуться на этой войне и получить титул к своему, а не родовому, имени, и стать основателем новой баронской фамилии. Впрочем, это касается всех, желающих служить Короне и Соргону…
Обсуждение предстоящего приёма продолжалось ещё некоторое время, потом король разогнал всех отдыхать: для сна оставалось что-то около трёх часов, а работы и на этот день было «выше крыши», как подсказала Василию Капа.

5.

В своей спальне Василий с радостью обнаружил наполненную горячей водой кадку и кусок ароматного розового мыла. Белый махровый халат на кровати дожидался его начисто вымытого тела, накрыв собой изрядную часть аэродрома под балдахином.
«— В этот халат таких троих, как Вы, можно завернуть без труда, сир. Может, этот халат дали вам на всех?»
«— На кого это — на всех?»
«— На Вас, Бальсара, сэра Эрина, Бушира, Брашера и всяких других: пол Скироны имён — перечислять долго».
Король торопливо снимал доспехи, не вслушиваясь в Капины слова:
«— Отвернись, Капа, я мыться буду».
«— Очень надо мне на Вас смотреть! Да и было бы зачем: Вы мне и изнутри порядком надоели».
Король, раздевшись, осторожно опустился в кадку, стараясь не расплескать воду на дорогие ковры, и потянулся за мылом.
«— Я не смотрю, сир. Я даже не подглядываю. Но не объясните ли Вы мне, бестолковой, как Вам удалось снять «чешую», которую не смогли снять сэр Эрин с Бальсаром?»
«— «Чешую?» — король похлопал себя по бокам и по животу в поисках признаков металлической рубахи. — В самом деле, кольчужки-то нет! Чудеса, Капа. А как снял — не помню…»
Он погрузился в воду с головой… И тут же вынырнул обратно: обожжённые лицо и ладонь правой руки нестерпимо заболели в горячей воде — будто заново обварил.
«— Никакого и тут удовольствия… Ну что за сволочная у королей жизнь!»
Кое-как вымывшись левой рукой, Василий вылез, поглядел на себя в зеркало, убедился, что «чешуя» не скрывала под собой ни одной раны и ни одного шрама (от аппендикса не в счёт — давний), и завернулся в халат. Теперь пришла очередь «чешуи». Против ожидания, кольчужка искрами не билась («С чего ей в хозяина пулять, сир?»), и король взял её в руки безо всяких проблем. Он сидел, перебирая в руках небольшой лоскут металлической ткани, в поисках секретных замков, о которых знал только со слов Эрина, и, конечно же, не находил, потому что не представлял, ни как они выглядели, ни где были установлены.
Василий вертел «чешую» и так, и этак, но выяснить смог только, где у неё горловина, где — рукава, и где находится низ у этой хитрой гномьей кольчужки. Впрочем, это было и так ясно, без подробного осмотра. Сделал король ещё один вывод: размер вещи, которую он держал в руках, никак не соответствовал его собственному — мала оказалась кольчужка, просто невообразимо мала. В горловину, например, он с трудом просовывал свой кулак: куда уж тут голову совать!
«— Ну, и как я в ней помещался до этого мытья? А, Капа?»
«— Спросите что-нибудь полегче. И охота же Вам, сир, тратить время на эту железную футболку… А отдыхать когда? Того и гляди, прибегут за Вами на казнь баронов звать, а Вы ещё ни в одном глазу сна не видели».
«— Я пять суток спал — неужто не выспался? А с этой штукой надо разобраться: мне же её и дальше носить».
«— Ага, в кармане, заместо носового платка. Нос только не обдерите об этот железный платочек. Хи-хи-хи, хи-хи-хи…»
«— Футболка, говоришь?»
«— Ну, не футболка, сир, оговорилась я. Раз с горловиной, то это водолазка — свитер такой. Только как не назови, Вам всё едино в него не влезть».
«— Футболка, говоришь? — повторил король. Сбросив халат, он нырнул в кольчужку, как делал не раз это прежде: руки в рукава, голова в горловину — раз, и готово, футболка надета. Ну, не футболка теперь — водолазка, тьфу, свитер, точнее — кольчужка, — Ап, и готово! Капа, а ты сомневалась. Гляди — сидит, как влитая!»
«— Вам бы всё фокусы показывать да чудеса творить. Куда ни ткнёшься — одна только магия… Колдун несчастный!»
«— Да я-то здесь при чём? Я, Капа, понятия не имею, как это всё делается: подснежники в Чернигове, шкатулка для князя Ордена со всеми своими прибамбасами, Королевские Грамоты, раттанарское Знамя — тогда, на кургане… А больше за мной ничего и не числится».
«— Ещё монеты, сир. Про монеты Вы забыли».
«— Ну, и монеты. Только я не могу, как Бальсар, заранее придумать и выполнить. Оно всё делается само, и я узнаю, что сейчас произойдёт то-то или то-то только перед самим событием. А то — и во время него. Разве ж это магия? А гномью кольчужку я и вовсе не трогал».
«— Вы, сир, всё время только жалуетесь, будто кто-нибудь знает, как Вы это делаете. Ищите ответы сами. Напрягите свои извилины и найдите объяснение своим возможностям. Ну, ищите же!»
И Василий начал искать. Он залез под шёлковую простыню и, удобно устроившись, крепко зажмурил глаза, чтобы огоньки свечей не мешали сосредоточиться. Усилие, ещё одно, и нет больше короля Василия, а есть фригийский царь Мидас, и золото, кругом одно золото. Тонкой, прозрачной от голода рукой тянется он, Мидас-Василий, за единственной не золотой вещью — горбушкой чёрного заплесневелого хлеба, тянется, тянется, и вот — долгожданное касание. И бежит по горбушке золотая волна, и съедается золотом плесень. Миг, другой, и нет хлебной горбушки, а на ладони прозрачной от голода руки — слиток золота. И отчаянное, последнее касание… И нет даже золота: сыпется между пальцев чёрная пыль, и оплывают чёрной пылью все золотые предметы вокруг. И пыль покрывает пол, медленно засыпает ноги до щиколоток, потом до колен… Пыли уже по пояс… По грудь… По шею… Вот она сыпется в открытый от ужаса рот, лезет в глаза, ноздри, уши и заполняет, заполняет пустую оболочку… Кого? Царя Мидаса? Короля Василия? И есть ли ещё сама оболочка? Пыль… Чёрная пыль…
«— Проснитесь, сир, нам пора: утро уже! Слышите, сир?»
«— Как ты думаешь, Капа, этот сон — в руку? А не хотелось бы… Чур, меня! Чур, меня! Чур, меня!»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

1.

«— В гражданских войнах, наверное, нет ничего страшнее такого размежевания, — король перевёл грустный взгляд с понурой семёрки арестованных баронов, стоящих в кольце дворцовых стражей, на плотную толпу присягнувшего накануне Совета. — Посмотри, Капа, они смотрят друг на друга, как на пустое место: во взглядах ни взаимного узнавания, ни намёка на мольбу или сочувствие, которые были бы заметны даже у совершенно незнакомых людей».
«— Они разделены своим выбором, сир. А через этот барьер — не переступить…»
Василий сидел на троне, снова вынесенном за пределы города, на этот раз не на старом кургане, с которого он командовал битвой, а неподалеку от двух новых, спиной к ним и лицом к дальнему лесу. Чуть впереди, по правую руку от короля, у расчехлённого Знамени Скиронара, расположился Астар с полусотней дворцовых стражей, по левую руку — Баронский Совет во главе с Крейном. Шагах в пятидесяти в сторону леса ждали своей очереди два палача и сооружённая за ночь виселица с семью веревочными петлями. Пленные бароны находились на полпути между виселицей и королём, а их дружинники — за густой цепью цветных повязок Бушира, среди пришедших смотреть казнь горожан, но стояли они отдельной группой. Рядом с троном — всё та же компания: сэр Эрин, Бальсар, Бушир и Брашер с десятком раттанарцев. К ним добавился покинувший палатку Готам: военный министр выглядел бодрее, чем накануне — этой ночью случилось предсказанное королём улучшение в здоровье у всех обитателей палатки, и даже самые тяжёлые из раненых, Брей и Котах, пришли в себя.
Знамя снова било несуществующим ветром, и Сова угрожающе кричала на пленных баронов.
«— Среди них — пустоголовый, сир!»
«— Может, и не один, Капа. А может — все. Пора: дольше тянуть с этим делом — жестоко», — король махнул рукой, давая сигнал к началу:
— Приступайте, господа!
По королевскому сигналу дворцовые стражи расступились, пропуская одного из баронов, и снова замкнули кольцо. Бедолага нетвёрдыми шагами направился в сторону Знамени, ничего не замечая вокруг, кроме трепещущего куска ткани с изображением разгневанной Совы. Шёл он медленно, бесконечно долго, хотя пройти нужно было не более двадцати шагов. Кто видел, какая кара постигла Блавика-южного во время присяги, вряд ли был способен осуждать неуверенное движение арестанта.
Вот и Знамя. Сова кричит непрерывно, и нельзя с уверенностью сказать, подошедший ли человек — причина крика. Барон опускается на одно колено и тщетно ловит беспокойную ткань: та, словно живая, увёртывается от хватающих её рук и с резким хлопком, похожим на щелчок пастушьего кнута, бьёт барона по лицу. У горожан вырывается стон испуга: неужто всё кончено, и брызнет сейчас кровь из разорванного Совой бедолаги? Лицо барона, действительно, в крови, но он не валится бесформенной грудой у древка Знамени, а, исхитрившись поймать, целует непокорную ткань. И улыбается, размазывая по щекам слёзы радости и кровь из разбитого Знаменем носа. Жив! Сова не убила, значит — не враг!
Солдат протягивает барону пояс с мечом, и тот надевает его, непослушными пальцами торопясь застегнуть пряжку, и в спешке никак не застегнёт. Попытка, ещё одна. Готово! Несколько шагов к трону, и снова барон на колене, а у ног Василия — обнаженный баронов меч. Нетерпеливое ожидание: что же теперь сделает король?
Василий выдержал паузу… Потом прозвучало долгожданное:
— Я не вправе наказывать прощёного Совой. Сэр Эрин, примите у барона присягу!
Гном вышел вперёд, нагнулся, поднял меч, смахнул с клинка какую-то пылинку. Возвращая его барону, первый соргонский рыцарь сказал:
— Будь верен, барон!
И непонятно, напутствие это было, предупреждение или угроза.
И едва слышен в ответ то ли всхлип, то ли вздох:
— Буду! — и ещё раз, уже громче: — Буду верен!
И снова слово короля:
— Следующий!
Второй барон уже пошёл смелее: успех предшественника подал ему надежду, что всё обойдётся и с ним тоже. И он прав — обошлось. Король ничего не сказал второму, только махнул рукой гному: прими, мол, и этого.
Третий испытуемый совсем не выказывал страха. Он двигался легко и непринуждённо, словно не висела над ним смертельная угроза, и без задержек преодолел оба препятствия на пути к свободе и жизни: и Сову, и короля.
Смерть Блавика-южного сейчас казалась нелепой случайностью, невероятным, пусть и жестоким, но — чудом. И крик птицы уже стал не так страшен — что толку от крика, за которым нет ничего, кроме пустой угрозы? Оба палача у виселицы даже решили, что остались сегодня без работы: больше не ожидалось ничего необычного. Четвёртый барон, преклонив колено у Знамени, потянулся к его ткани. И мало кто сразу поверил своим глазам, когда заметил роковой для барона удар совиного клюва. Жестокое чудо случилось вновь: тело не прошедшего испытание арестанта повалилось к ногам знаменосца с раскроенным черепом, и снег вокруг его головы окрасился в неприятный гнилостный цвет.
— Опять пустоголовый, сир!
— Я вижу, сэр Эрин. Но Сова не замолкла — значит, есть ещё, как минимум, один. Следующий!
Тело погибшего накрыли куском полотна, а знаменосец отступил от него на два шага в сторону.
— Следующий! — повторил король, и в голосе его зазвучали нотки гнева. - Следующий!
Пятый барон шёл ещё медленнее первого, и глаза его были, против ожидания, прикованы не к Знамени, к которому он шёл, а к накрытому полотном телу. Цветом лицо барона почти не отличалось от серого затоптанного снега под его ногами. У Знамени он оступился и упал — на оба колена. Стараясь удержаться хотя бы в этом положении, барон ухватился за древко, и Знаменем накрыло его с головой.
Горожане затаили дыхание, и вздох облегчения пронёсся над толпой, когда барон счастливо выпутался из закутавшей его ткани, живой и невредимый.
В кольце дворцовых стражей из семи баронов осталось двое, и ни один не захотел идти к неумолкающей Сове. Наступил момент, которого король не желал, и которого опасался.
«— Вас проверяют, сир!»
«— Что ты имеешь в виду, Капа?»
«— Хозяин пустоголовых хочет знать, как далеко Вы можете зайти: решитесь казнить оставшихся или нет. Проверка на вшивость, сир».
«— Думаешь?»
«— А чего тут думать, сир! Какая разница пустоголовому, как умереть? Хозяин уже знает, что Сова не пропустит его агента, а что сделает король — он будет скоро знать».
«— Ты права, у меня нет выбора. Настала очередь испытания для короля».
Не вставая с трона, Василий обратился к двум оставшимся пленникам:
— Вы видели, что мимо Совы пройти можно. Но не мимо этой виселицы. Последний раз предлагаю вам Сову.
Оба барона ответили:
— Нет!
— Нет!
— Что ж, да будет так! Вешайте!
Палачи вывели из круга дворцовых стражей одного из баронов и связали ему за спиной руки. Через пару минут он, суча ногами, уже болтался в петле. И, едва закончилась агония повешенного, умолкла Сова. От наступившей вдруг тишины зазвенело в ушах.
«— Пустоголовый, сир, последний пустоголовый. Оставшийся — нормальный человек».
— Вы не передумали, барон? Судя по всему, вы Разрушителю не слуга.
— Я никому не слуга. Тем более — королям неизвестного мне рода-племени, присвоившим себе право вешать без суда высшую знать королевства.
— Я предлагал вам самый неподкупный суд — суд Совы. Вы отказались. Вы — враг, барон, и враг нераскаявшийся. Каждый час вашей жизни — лишние проблемы для Скиронара. Что заслужили, то и получаете. Палачи, вешайте!
— Я, барон Блавик-северный, проклинаю тебя, незваный король. Да будет… — палач выбил скамью из-под ног барона, и конец проклятья не был произнесен.
Казнь завершилась. Горожане стали расходиться, всё так же молча, как обычно вели себя в присутствии Василия, и королю не было ясно, одобряют жители Скироны его действия или — нет. Ладно, время покажет.
— Пора нам во дворец, господа, готовиться к вечернему приёму. Трудный сегодня выдался день… — король был по-прежнему грустен, и дальнейшие его слова приоткрыли причину этой грусти: — Жаль, что этот смелый человек погиб так глупо… Вот и не стало в Скиронаре больше Блавиков, ни южных, ни северных…
— Один остался, Ваше Величество, — Крейн поспешил рассказать Василию о своей проделке с пограничником. — Он — не из их семей, и вообще не дворянин. Как бы сгоряча его не обидели…
— Надеюсь, что он не связан с заговорщиками. Готам, проверьте, что он из себя представляет, этот лейтенант Блавик… Да, Астар, на сегодняшнем приёме я хотел бы видеть того, кто изображал короля на кургане в день битвы. Познакомьте нас, Астар…

2.

«— Сир, Вы знаете, что такое королевский приём?»
«— Ну, откуда мне знать — не проводил ещё. Но представление имею: соберутся вместе пронафталиненные старички и старушки, на которых постоянно натыкаешься во всех уголках этого дворца, и будут рассказывать друг другу, как хороша королевская власть, а королю сообщат, какой он хороший король. И выразят желание выполнить любой каприз короля, если не развалятся по дороге. И каждому из них король должен будет уделить внимание, а то кольнут где-нибудь в закоулке вязальной спицей или подсыпят в сахарницу толчёного стекла. А то еще, какую пакость придумают… Была б моя воля, я бы эти приёмы запретил навсегда».
«— Оно, конечно, не совсем так, но суть Вы уловили верно, сир. Вот только правление короля будет недолгим, если придворные привыкнут жить без общения с королём, хоть бы и на приёмах».
«— Я понимаю — я же не против приёма. Обидно только тратить на него время, которого и так нет. И делать вид, что я страшно рад их всех видеть…»
«— Кажется, Ваш выход, сир. Ни пуха Вам, ни пера».
«— К чёрту, Капа, к чёрту!»
— Его Величество король Василий Первый! — по сигналу Астара распахнулись двойные двери, и король оказался в заполненном всяким народом зале. Пестрота костюмов из дорогих и ярких тканей («В глазах рябит, сир»). Сияние драгоценных украшений и надраенных до зеркального блеска парадных лат («А я сверкаю ярче, сир!»). Привычная уже в его, Василия, присутствии, тишина («Тише едешь — дальше будешь»). Красная ковровая дорожка, ведущая через людскую массу к трону («Как на партийном съезде КПСС, сир!»). У трона — караул: раттанарцы и дворцовые стражи.
— Рад видеть вас, дамы и господа. Благодарю, что откликнулись на моё приглашение, — король пошёл к трону, вежливо наклоняя голову в ответ на поклоны и реверансы гостей.
«— До чего же огромен этот тронный зал, Капа! Ни конца ему не видно, ни края…»
«— Это у Вас из-за отсутствия опыта, сир, или с перепугу. Обвыкнете, сир, век воли не видать, обвыкнете. Вот Вам и трон — глядите, как быстро дошли».
Василий поднялся на возвышение к трону и, оглядевшись, почувствовал дурноту: у его ног колыхалось море человеческих лиц. И куда не повернись — глаза, глаза, глаза. Глаза ждущие и глаза вопрошающие. Глаза любопытные и глаза равнодушные. Глаза старческие, слезящиеся. Глаза молодые, весёлые. Глаза мужские, строгие. Глаза женские, обещающие. Впервые за эти несколько соргонских дней король оказался перед людьми, которых ему не надо было ни в чём убеждать, или куда-нибудь вести, или заражать своим примером. И он вдруг опешил и забыл, что ему делать дальше. Когда растерянность короля была уже почти заметной, ему на помощь пришла Капа:
«— Вы, сир, на тронном возвышении, как Ленин на броневичке. Не желаете ли отпустить в народ пару тезисов? А то я могу Вам поспособствовать на предмет замечательных идей…»
«— Что же я им скажу?»
«— Что-нибудь очень содержательное, вроде простенького: «Мы строили, строили, и, наконец, построили!» Или посложнее: «С точки зрения банальной эрудиции данный индивидуум не может игнорировать концепции парадоксальных эмоций». Ну, не мне же Вас учить, сир!»
«— Ладно, Капа, рискну!»: — Дамы и господа! Это первая наша с вами встреча и, надеюсь, не последняя. Королевский приём важен для нас для всех — это возможность заглянуть друг другу в глаза, чтобы понять, чем живёт и дышит король, и чем живёт и дышит королевство. Кончилась в Соргоне безмятежная жизнь, и нам с вами предстоит отстоять не только все её достижения, но и саму свободу жителей Соргона. Вы видели, на что способен наш враг: не стройте иллюзий в надежде на лёгкую над ним победу. Впереди у нас тяжёлые бои и большие потери, и от каждого из вас зависит, как быстро мы справимся с Масками. Я, ваш король, говорю вам: все вы нужны Короне и Соргону, и каждый должен и будет участвовать в общей работе на победу. После сегодняшней нашей встречи вы получите назначения на те посты и должности, где сможете быть максимально полезными своему Отечеству. Вот, вкратце, то, чего я хочу от вас («Сир, боюсь, это не то, чего они от Вас ждали»). На приёме принято выслушивать жалобы и пожелания подданных. Я слушаю вас, — король уселся на трон и ободряюще кивнул в толпу. — Прошу вас, дамы и господа, высказывайтесь…
«— И тишина, сир — наверное, дурак родился, да не один. Вы не дипломат: придворные главной своей жизненной задачей считают сытое безделье возле трона, а Вы им — назначения. И пообещали большие потери. Так они Вам и записались в армию, ждите. А потом удивляетесь, что Вам всё время молчат: да они боятся Вас, как огня».
Пауза затянулась. Наконец на середину ковровой дорожки вышел плотный краснощёкий старик:
— Ваше Величество! — старик с достоинством поклонился, и качнулись его белые от времени волосы. «Как же они благородно седеют, Капа, — в который раз позавидовал король. — Не то, что я…» — Ваше Величество, меня… нас интересует, как будут охраняться улицы города: городская стража после сражения никуда не годится…
— А, мастер Чхоган! Вы опять с вопросом от жителей города? А как улицы охраняются сейчас?
— Мы сами охраняем и улицы, и свои дома, Ваше Величество.
— И есть успехи?
— Вы, конечно, Ваше Величество, вычистили город, перебив бандитов на следующий день после гибели королей. Поэтому мы вполне справляемся. Но у каждого есть свои дела, своя работа, и тратить свободное время на патрулирование улиц не очень хочется.
— Не тратьте, мастер. Создайте свою стражу — стражу, которой вы, горожане, будете доверять, и которая не станет брать взяток со своих сограждан. Казна поставит ваших стражей на довольствие, и будет оплачивать им работу по охране улиц столицы. Городских стражей мы распустим — всё равно от них никакого прока. А вас, мастер, я, как раз, и хотел попросить заняться формированием новой стражи. В помощь вам мы дадим нескольких толковых военных, но подбор людей целиком ляжет на вас. Не возражайте, мастер: вам верят жители Скироны, а, значит, и объединить их вокруг этой идеи вам легче всех. Мне, знаете ли, хочется не раздать как можно больше поручений, а получить нужный Короне результат. Поэтому, мастер, вам понадобится вот это, — король вытянул правую руку ладонью вверх («Опять колдовать, сир?»), и из голубого тумана, сгустившегося над ладонью, получил свиток, перевитый зелёным шнуром - Королевскую Грамоту. — Это указ о создании должности градоначальника Скироны и назначении первого из них — вас, мастер.
Василий сбежал с тронного возвышения к старому Чхогану и отдал ему свиток, тихо шепнув на ухо: — Ваш ревматизм абсолютно надёжен. Верю, что и вы ему подстать. Успехов, мастер.
На трон Василий не вернулся. Он уселся на третью снизу ступеньку, чтобы быть на одном уровне с любым из стоящих в зале придворных. Этот королевский поступок шокировал собравшихся не меньше, чем произнесенная им речь или костюм, в котором Василий заявился на приём: всё те же гномьи кожаные штаны, заправленные в сапоги с металлическими бляшками, гномьей работы кольчуга поверх «чешуи» и холщовой рубахи, да пояс с мечом и двумя кинжалами — тоже гномьей работы. Ни тебе украшений, ни дорогого, достойного короля, кафтана, ни даже Короны на голове.
«— Сир, встаньте! Или пересядьте на трон. Вы же король, сир!»
«— С чего это ты взяла, Капа? Не слушай всяких брехунов. Разве королю делают замечания? Или указывают ему — как себя вести?»
«— Сир, на Вас уже смотрят с удивлением. Скоро в их глазах появится презрение. А там и до ненависти недалеко. Порвут Вас, сир, на тысячу маленьких королей! Им для собственной гордости нужен породистый король: недоступный и важный, который был бы более надутым индюком, чем все придворные вместе взятые. А Вы, сир, подсовываете им деревенского простачка».
«— Уверена? Тогда вперёд: теперь уже твой выход!»
И Капа вышла: Хрустальная Корона стала медленно проступать вокруг головы Василия. Номер этот оказался завораживающим: толпа подалась к трону, заступив ковровую дорожку, и была с трудом остановлена охраной — раттанарцами и дворцовыми стражами — у лестницы, на которой сидел король. Когда блеск Короны достиг полной силы, все, напротив, начали пятиться, стремясь скорее выйти из её лучей: краски богатых одежд в свете Короны поблекли, а дорогие украшения приобрели вид обычного стекла. Один теперь остался в тронном зале роскошный мужчина: сверкая хрусталём и драгоценными камнями, сидел он в костюме гнома на третьей снизу ступеньке вблизи королевского трона:
— Ну, кто ещё готов — для беседы со мной?

3.

Король обвык очень быстро, тут Капа была права. Приняв несколько незначительных бытовых жалоб, Василий рассудил их с поистине королевской мудростью: переадресовал жалобщиков на барона Крейна:
— Барон, вы, как высшая в королевстве гражданская власть, должны взять на себя решение подобных пустячных вопросов, чтобы нам, воинам, не тратить на них своё время. Вы не волнуйтесь, барон, я буду наблюдать за вашей работой, и, если возникнут какие-нибудь сложности, обязательно приду вам на помощь…
Для Крейна это прозвучало примерно так: «— Не зарывайся, барон. Будешь плохо справляться — я тебя накажу». Поэтому Крейн с чувством поблагодарил короля за обещанную помощь и клятвенно заверил монарха, что обязательно постарается и, конечно же, сделает всё возможное, и Его Величеству никогда не придётся сожалеть… Излияния Крейна длились добрых десять минут, и король, видя, с каким трудом вылезают слова из пересохшего рта барона, приказал Астару поднести оратору вина. Заодно — и другим приглашённым на королевский приём.
В толпе засуетились лакеи с кувшинами и кубками, и публика заметно оживилась, глотнув согревающего и храбрящего напитка. Возможно, именно вино вытолкнуло из среды придворных отчаянного старичка-дворянина, поинтересовавшегося у рубахи-парня короля судьбой родственников и вассалов казнённых баронов: конфискация имений неминуемо гнала их на улицу, оставив безо всяких средств к существованию.
Король ответил не сразу, и многие нетрезвые умы смекнули, что пять петель на виселице всё ещё вакантны. Жаль, конечно, старичка, но виноват он сам: в его возрасте положено знать, какие, кому и когда можно задавать вопросы. Старичок был уже не рад нездоровому своему любопытству и тщетно искал способ забрать обратно неосторожные слова. Он беззвучно шевелил губами, пытаясь принести королю извинения, но перехваченное спазмом ужаса горло не давало произнести ни единого звука. А король молчал.
Молчал Василий вовсе не потому, что прикидывал, достаточно ли тяжёл старичок, чтобы затянуть своим весом петлю из ворсистого каната — он думал. С помощью Капы освежив в памяти текст своего указа об упразднении родовых имён баронов-изменников и конфискации в казну принадлежащего им движимого и недвижимого имущества, король убедился, что старичок абсолютно прав: судьба родни и вассалов в указе не оговорена, и будет, значит, решаться по произволу чиновника, проводящего конфискацию. («— Верно, сир, долой из Соргона любой произвол, кроме нашего!») А это было весьма и весьма недальновидно. Уничтожить нескольких врагов, чтобы тут же их место заняли сотни, а то и тысячи — что может быть глупее? Опять недосмотр и недомыслие: отсутствие даже минимального опыта в управлении государством постоянно приводило короля к ошибкам, и скоро никакое везение уже не позволит избавиться от их последствий.
— Вот что, уважаемый, — прервал король затянувшуюся паузу, — я не воюю с женщинами и детьми, и мы не станем выгонять их на мороз, как не будем и обрекать на голодную смерть: Баронский Совет позаботится о них. Но это не значит, барон Крейн, что я отменяю указ — просто постарайтесь не перегнуть палку в его исполнении. Мне не нужны изгои в королевстве.
— Но, Ваше Величество, как можно провести конфискацию, не задевая родню и вассалов? — Крейн понизил голос до шепота, не желая прилюдно обсуждать эту щекотливую тему. — Я не смогу, да и никто не сможет этого исполнить…
Король не поддержал барона и не стал с ним шептаться:
— Конфискация, по сути, смена владельца — с сеньора на короля. Вместо прежнего хозяина управлять в имении станет королевский чиновник, и, как на всех королевских землях, вассалы заключат с ним договор аренды: все выплаты будет получать не сеньор, а казна. С вассалами, как видите, всё просто. Что же касается родственников, то замки у них должны быть отобраны. Из особняков оставьте им дома, достаточные для проживания их семей, и тоже — на условиях аренды. Личные вещи принадлежат своим владельцам, и под имущество баронов не подпадают, а, значит, не конфискуются. Средства на жизнь родственники могут добыть работой на земле или службой Короне, хоть в армии, хоть в госучреждениях: умные и храбрые люди всегда нужны.
— А если предадут?
— Зачем им предавать? Врагами Короны они станут, когда мы загоним их в угол и обречём на гибель. А так у них есть шанс на пристойное будущее. Остаётся ещё мотив мести, но это — путь одиночек. Нет, месть нам не страшна. Вы, барон Крейн, ссылаясь на указ, подготовьте инструкцию для чиновников, которым поручите проводить конфискацию. Пусть не будут слишком жестоки…
«— А кто недавно говорил, что мы недостаточно сильны, чтобы миловать? Вы, сир, стали филантропом? Интересно знать, когда — ведь я же никуда не выходила!»
«— Осуждаешь, Капа?»
«— Вы — непоследовательны, сир! Что произойдёт, если к Вашей жалости прибавится классовая приверженность Крейна?»
«— Не понял, разъясни!»
«— Крейн тоже барон, и при Вашем попустительстве постарается своих не обижать».
«— И что же?»
«— А то, что никакой конфискации не будет! Обведут Вас вокруг пальца, да ещё и посмеются над Вами».
«— Ты не ответила, Капа. Ты осуждаешь?»
«— Нет, сир. Я боюсь, что они воспользуются Вашей слабостью и сядут Вам на голову. Нельзя одновременно быть жестоким и вешать, и тут же быть добрым и — отпускать».
«— Я не собирался вешать баронские семьи, или как-то иначе расправляться с ними. Тебе ли этого не знать!»
«— Они Вам всё равно не простят, сир. Как Вы не забегайте перед ними, они Вам не простят».
«— Ты не о том волнуешься, Капа. Дай бог, чтобы я им простил. А навредить они нам не смогут: мы же не будем выпускать их из вида, не так ли?» — и король с интересом стал наблюдать за неожиданной популярностью так и не повешенного старичка. Тот оказался в центре внимания, не смотря на присутствие в тронном зале Василия, и принимал сейчас поздравления и похвалы за смелость, с которой спас от кровожадного короля неповинных ни в чём детей и женщин.
«— И Вы им спустите это хамство с рук, сир?»
«— Пусть потешатся хоть этим, Капа, раз во всём остальном они — проиграли».
Вот такой неправильный король получился из Василия.

4.

Королевский приём покатился своим ходом, пусть и без соблюдения этикета: трон до конца приёма так и простоял пустым. Король и на лестнице долго не усидел. Он крутился среди гостей, разговаривая то с одним, то с другим, и в прогулках по залу его сопровождали по очереди все его активисты, как назвала соратников короля Капа. То барон Брашер представлял королю посланников других королевств, и с каждым из них Василий имел продолжительную беседу. То сэр Эрин знакомил короля с мастерами-гномами, и король с удовольствием пожимал их мозолистые руки («Чем Вы не Пётр Первый, сир?»). Мастер Тром удостоился особой чести — король поднёс ему кубок вина в ответ на недавнее гостеприимство гнома.
Затем Бушир подвёл к Василию своих офицеров, и король увидел, против ожидания, не глаза религиозных фанатиков, а глаза фанатично преданных Буширу и ему, королю Василию, солдат («Один фанатизм поменялся на другой, сир, но этот предпочтительней»). Король тут же, в обступившей их толпе, вынул из воздуха и вручил пять офицерских патентов: четыре на чин лейтенанта — офицерам, и один — на никому не известный чин полковника — Буширу.
— Полковник — чин старше капитана, дорогой мой служитель, и ваш отряд отныне будет называться полком. Численность полка должна быть не менее пяти тысяч солдат. Вот только полк должен иметь название, и я в затруднении, какое название дать. У вас есть какие-нибудь идеи?
— У нас есть название, сир: цветными повязками мы приняли первый бой и одержали первую победу. Нам нечего стыдиться такого названия. Пусть будет полк цветных повязок, сир.
— Мнение полковника Бушира мы узнали. А что думают господа лейтенанты?
— Мы — добровольцы, Ваше Величество, но знаем, что такое дисциплина, и подчинимся любому решению, — заговорил один из новоиспеченных лейтенантов. - Но позвольте нам сохранить то название, которое мы уже заслужили, и Вам никогда не придётся жалеть об этом: наш отряд, извините, полк, не опозорит своего имени…
Едва закончился разговор с Буширом, а рядом уже Бальсар с архитекторами и магами-зодчими. И снова знакомство, и долгий разговор, уже на тему фортификации. Неподалёку — Готам с военными чинами Скиронара, в ожидании, пока король освободится. А вокруг — подпившие придворные, жадно ловящие обрывки бесед короля, или занятые своими разговорами.
«— Вам не надоело хождение в народ, сир? Это не приём, а пьяная вечеринка, демократичный Вы наш. И Вы, по-моему, не сохранили ни одного секрета: все Ваши планы стали достоянием Вашего Двора, а, значит, и всего Скиронара».
«— Вот и ладненько, Капа, придворным бездельникам будет из чего выбирать, когда я погоню их на королевскую службу. Да и ребята присмотрелись: кого, куда можно пристроить, чтобы не только не вредил, но и приносил пользу».
Последний в этот вечер сюрприз приподнёс Астар. Когда король был уже готов подняться на возвышение с троном, чтобы попрощаться с гостями и завершить свой первый королевский приём, через двери, приведшие в тронный зал несколько часов назад самого Василия, на красную ковровую дорожку ступило новое действующее лицо… Впрочем, лица видно не было под опущенным забралом шлема. Но, судя по фигуре и привычному уже костюму, по ковровой дорожке к трону шёл ещё один король. Доспехи гномьей работы, чёрные кожаные штаны, сапоги, обшитые металлическими бляшками, и гномьей работы меч с двумя кинжалами ничем не отличались от тех, что были на Василии. Разница была только в головных уборах: король в шлеме с белым конским волосом по гребню уверенно шагал навстречу королю в Хрустальной Короне.
«— Свят! Свят! Свят! — забожилась Капа. — Кажись, я не того короля выбрала. Надо же было так промахнуться!»
— Разрешите, сир, представить Вам короля с кургана, как Вы того и хотели. - Астар подозвал остановившегося на почтительном расстоянии человека в шлеме, - Подойди и сними шлем.
Король в шлеме сначала снял кольчужные перчатки и протянул их Астару — подержать. Под перчатками скрывались, оказывается, изящные кисти с длинными тонкими пальцами. Капа догадалась первой:
«— Гюльчатай, открой личико, — сказала она. — Это женщина, сир. Как истинный мужчина и воин, в сражении Вы спрятались за юбку».
«— Но я же не знал, Капа!»
«— Ха! Опять купились, сир! Надо было с Вами договориться на щелбаны, вот бы шишек я Вам понаставила».
«— Руки больно у тебя коротки».
Замок шлема расстёгнут, и шлем снят. Василию открылось лицо молодой, двадцати с небольшим лет, коротко остриженной под новобранца женщины:
— Рада видеть Вас, Ваше Величество!
Похоже, женщина была хорошо знакома придворным, и по тронному залу пополз шепоток:
— Шильда?
— Шильда!?
— Шильда!
Сейчас, когда раскрылся секрет двойника, Василий без труда находил особенности, выдающие в двойнике женщину. В глаза сразу бросались выпирающая под кольчугой немалого размера грудь, более широкие, чем у короля, бёдра, и плавность движений, не свойственная мужчинам с нормальной ориентацией.
Двойника, вернее — двойницу, трудно было назвать красавицей: на лице ни малейших следов косметики, взгляд, скорее, жёсткий, чем игриво-кокетливый, губы сурово сжаты. Единственным отступлением в сторону женственности она позволила себе крошечные серёжки в ушах.
— Сир, это моя племянница Шильда, самая бедовая девица в Скироне. Из-за недостатка времени на поиски двойника я рискнул довериться ей, и она справилась достаточно хорошо.
— Удивительно, Астар, что она провела не только наблюдателей пустоголовых, но даже — нас! Как ей это удалось?
— Она с детства мечтает о воинской славе, бредит подвигами и битвами. Пока её сверстницы возились с куклами, Шильда обучалась военному делу, играя вместе с мальчишками…
— Вот как! И чему же вы научились, Шильда?
— Очень немногому, Ваше Величество: девушке негде и не у кого учиться…
— Для девушки, сир, она неплохо ездит верхом, стреляет из лука и фехтует дуэльным мечом. Не каждый парень способен с ней справиться, сир.
— Вы держались на троне по-королевски, словно рождены для трона, и этим помогли нам победить. Я ваш должник, Шильда. Говорите, какой награды вы ждёте от короля?
— Прикажите, Ваше Величество, чтобы меня приняли в армию — я хочу быть солдатом…
— Нет, Шильда, солдатская жизнь уже не для вас. Министр Готам, направьте племянницу Астара в офицерскую школу: патент лейтенанта гораздо больше соответствует особе, несколько часов восседавшей на королевском троне, чем звание рядового. А вы, милая девушка, обращаясь ко мне, извольте говорить «сир»…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1.

Этой ночью тоже поспать не удалось: сразу после полуночи в Скирону прибыл печальный обоз с останками короля Фирсоффа и его свиты. Василий ещё только собирался ложиться и, раздеваясь, пребывал в состоянии мысленного диалога со своей хрустальной сожительницей, когда за окнами королевской спальни услышал сначала конский топот, а, затем, и людские голоса. Конечно же, он выглянул в окно, правда, не сразу: уверенность, что спать ещё долго не придётся («Интуиция, сир!») заставила короля снова натянуть штаны, обуться и застегнуть поверх кольчуги пояс с мечом и двумя кинжалами.
А за окном дворцовая площадь полнилась движением: со стороны Аквиннарских ворот въезжали на неё сани, множество саней, и выстраивались длинными рядами у стен домов. Конский топот рождался под копытами, казалось, бесконечной колонны всадников, пересекающей площадь по пути на дворцовую конюшню. За всадниками пошла пехота, гномья пехота, мерно переставляя ноги, и от тяжёлых шагов закованных в броню гномов мелко дрожала земля.
Перед крыльцом остановились несколько крытых возков и с десяток всадников, и Василий видел, как сбежал с крыльца Бальсар, навстречу вышедшим из возков людям, и стал обниматься с ними с не свойственной магу горячностью.
«— Пойдём-ка и мы, Капа, поглядим, кто нам спать не даёт: похоже, Илорин вернулся».
«— Готаму, сир, надо дать порядочных чертей, да и остальным тоже. Где это видано, чтобы войска впускали в город, никого не оповещая? А если бы это был враг? Мы бы и пикнуть не успели с такой охраной городских ворот!»
«— До чего же мы всё ещё неумелые солдаты! То одно упускаем из вида, то — другое. Ох, и побьют нас Маски за это разгильдяйство — не думаю, что наше везение может длиться вечно».
Ни в кабинете, ни в приёмной не оказалось ни души:
«— И здесь, сир, побросали посты, будто у них королей в запасе — не меряно. Вот к чему привело Ваше панибратство на приёме: каждый теперь сам себе король. Доигрались, сир!»
Василий прошёл через пустой вестибюль и вышел на крыльцо, едва сдерживая негодование. Чтобы спуститься по лестнице к возкам, королю пришлось прокладывать себе дорогу в толпе из сгрудившихся на ступеньках придворных, лакеев и солдат: любопытство перемешало сословия в однородную массу зевак. Отпихнув одного, второго, король отпустил третьему увесистую затрещину, сбив любопытного с ног, и только после этого на него обратили внимание и расступились.
— Брашер, всем солдатам, покинувшим посты без приказа, всыпать по десять плетей. Ваших гномов это тоже касается, сэр Эрин. Готам, и вы здесь? Охрана Аквиннарских ворот вас предупредила о вступлении в город этого отряда? — король указал рукой на площадь. — Или был извещён кто-нибудь из вас, господа? Если нет — охранников ворот тоже выпороть. Предупреждаю вас, господа военачальники: в следующий раз за подобное исполнение обязанностей часовыми пороть я буду вас, а виновные в нарушении дисциплины будут казнены. Мы воюем, господа, или как?
— Сир… — начал оправдываться Брашер.
— Что — «сир»? Что «сир», Брашер? Вы слышали приказ, барон? Исполняйте. Одна нога здесь, другая — там! Я могу ещё понять эту толпу придворных сплетников, для которых не существует никаких важных дел, кроме собственных удовольствий, — король назидательно кивнул в сторону крыльца, а оно оказалось уже совершенно пустым. — Н-да, легки на ногу. В скороходы их, что ли, всех определить?
— Сир, поркой будет задето самолюбие солдат…
— Готам, да и вы, господа, тоже, объясните своим солдатам, что самый достойный способ проявить самолюбие — это добросовестно исполнять свои обязанности по службе. Если они не могут понять такую простую мысль головой, мы поможем усвоить её через другое место. Так солдатам и скажите. Обиженных на порку следует гнать из армии в три шеи — нам только предателей не хватало. Больше, надеюсь, мне не придётся возвращаться к этой неприятной теме. Бальсар, представьте мне ваших друзей…
«— А то Вы сами их не знаете, сир!»
«— Знаю, Капа, знаю — всех, с кем Фирсофф встречался в последние девять дней своей жизни. Но зачем же лишать мага удовольствия? Пусть поделится своей радостью, что из свиты короля Фирсоффа кое-кто выжил».
— Сир, они уцелели! Вы представляете, они — живы!
— Итак?
— Простите, сир. Это — маг-лекарь раттанарской дворцовой стражи Баямо, не только выжил сам, но и спас, вылечил, кого сумел.
— Рад видеть вас, маг.
— Это — барон Инувик, министр иностранных дел раттанарского Кабинета…
— Рад видеть вас, барон.
— Капитан Паджеро, командир раттанарских дворцовых стражей.
— Рад видеть вас, капитан.
— Ваше Величество! Я не справился со своими обязанностями — не уберёг Его Величество Фирсоффа Раттанарского, и заслуживаю самого сурового наказания. Прежде, чем я буду казнён, разрешите передать вам отчёт лейтенанта пограничной стражи Блавика: Вы теперь и король Скиронара, значит, этот отчёт предназначен Вам, — Паджеро протянул Василию свиток. — Я видел на въезде в Скирону виселицу с пятью пустыми петлями и готов надеть одну из них…
— Капитан, вы выбрали себе неподходящую кампанию: две петли на той виселице заняты мятежными баронами. Не к лицу верному присяге воину находиться в таком обществе. Кстати, Астар, прикажите похоронить казнённых и разобрать виселицу, чтобы случайно не повесился кто-нибудь из слишком совестливых моих подданных. Вам, капитан, совет: никогда не решайте за короля — виновны вы или не виновны. У меня есть надёжный свидетель, что вы ни в чём не нарушили присяги, и выполнили последний приказ своего короля — дали возможность Гонцу спасти Корону. Свидетель этот — сам король Фирсофф, чью память я унаследовал вместе с ней, — Василий проявил Корону и показал на неё пальцем. — Каждый, кто посмеет обвинить вас в небрежном несении службы и смерти короля Фирсоффа, является наглым лжецом и будет за это наказан. Это говорю я, Василий Раттанарский, король по выбору Короны и преемник короля Фирсоффа. Я же благодарю вас за преданную службу Короне и раттанарским королям. Приступайте, капитан, к своим обязанностям — командира раттанарской дворцовой стражи — в доказательство того, что доверие к вам не утрачено. А сейчас я хочу взглянуть на короля Фирсоффа. Проводите меня к нему, капитан. Астар, соберите всех в моём кабинете через двадцать минут…

2.

В кабинет Василий вернулся почти через час: как ни быстро он двигался, осматривая сани с погибшими раттанарцами, уложиться в полчаса не получилось: к нему неожиданно пришло узнавание, связанное с памятью Фирсоффа. Знакомыми оказались не только лица министров, но и всех, без исключения, солдат. Память Фирсоффа услужливо подсказывала где, когда и на каких постах видел того или иного солдата покойный король, а, значит, и он, Василий, и какие с ними случались истории и казусы. Может быть, это снова были штучки Капы, а, может, память Фирсоффа сама стала просачиваться через барьер, установленный Василием в недоступном теперь Чернигове, делая незнакомых Василию людей добрыми знакомыми. А мимо знакомых не пройдёшь равнодушно, хоть пару минут, да постоишь — из уважения, что к мертвецу, что к самому себе. Если нет в тебе благодарности к тому, кто жил с тобой рядом, служил и тебе, и твоему делу, и этой службе отдал свою жизнь — конченный тогда ты человек. И король ты тогда совершенно никчемный.
Мёртвые лежали в санях по двое, кроме короля Фирсоффа и министра образования Демада: королю одиночество было обеспечено его статусом, Демаду же — непомерным объёмом и весом. Так, министр торговли Тараз находился в паре с первым советником Лонтиром, министр Двора Морон со вторым советником Яктуком, военный министр Тандер делил сани с безголовым телом казначея Сурата.
— Голову что, не нашли?
— Нашли, Ваше Величество, — с пояснениями поспешил Илорин. Переживая за судьбу Паджеро, он всё время держался неподалёку, и был сейчас счастлив, что с его командиром всё закончилось благополучно. Новый король уже завоевал сердце лейтенанта, сохранив капитану не только жизнь, но и честь. — Голову положили между ними, Ваше Величество — чтобы не потерять: мало ли что в дороге случится…
Дольше всего Василий задержался возле тела Фирсоффа. Он стоял и смотрел на своего предшественника с некоторой долей зависти. «Ты был старый и мудрый, долго правил и всё понимал. Свои решения выполнял, не колеблясь: решил, что Раттанару нужен другой король, не ты, и себя не пожалел, подставился под стрелы с незащищённой грудью. Ведь была в твоём возке редкой прочности гномья кольчужка, которой эти лучники — тьфу, плюнуть и растереть. Я помню, как ты укладывал её в возок. Укладывал, а на битву не надел, потому что умереть решил в такой момент, чтобы ещё оставалось время уйти Гонцу. И всё оттого, что понял — ты не тот, кто справится с кризисом. Я тоже не чувствую себя тем королём, который сейчас нужен Соргону, но искать другого короля боюсь больше, чем боюсь сам быть королём. К тому же, на поиски замены у меня совершенно нет времени.  Как же мне не хватает времени! И как мне не хватает информации! Интересно, испытывают ли Маски такой же недостаток информации, как я? Если да, то следует ожидать наплыва шпионов через все границы свободных от Масок земель. Нужно заручиться поддержкой горных племён и с их помощью самому вести глубокую разведку соседних королевств: контрабандисты — уже готовые агенты, — Василий кивнул в ответ на свои мысли, а со стороны показалось, что он соглашается с Фирсоффом: кто знает, может, умеют короли общаться и после смерти? А Василий, и впрямь, теперь мысленно заговорил с мёртвым собратом: — Мы с тобой почти родня, что-то вроде братьев по Короне: единые воспоминания, общее дело, общее королевство. Я позабочусь о Магде, брат, и о том, что ты только начал подозревать до отъезда. Хорошо, что Паджеро жив: он, как раз, мне в этом и поможет. Кому, кроме него, могу я поручить семейное наше дело? Бывай, брат, мне пора за работу: наши подданные уже ждут меня в кабинете — пора проводить очередной военный совет…»
«— Тяжела ты, шапка Мономаха! — рискнула поддразнить короля Капа и, убедившись, что Василий почти не сердится, она быстро-быстро защебетала: - Если Вы о беременности королевы Магды, сир, то я не представляю, чем тут может помочь Паджеро — он же только солдат, а никак не повитуха. Да и беременна ли королева? Фирсофф и сам не был в этом уверен: вспомните его письмо, сир. Как там было сказано?..»
«— Я помню письмо! Но не думаю, что Фирсофф мог ошибиться: ты же откуда-то знаешь, в каком месте Соргона находишься. Так и короли некоторые вещи просто знают — не ты ли говорила, что они редко ошибаются?»
«— Говорила, чтобы Вы не сильно задавались, сир. За всю мою жизнь не помню случая, когда ошибся один из королей. И то, что Вы напророчили Шильде, будто она рождена для трона, заставляет меня сказать Вам со всей прямотой: как порядочный человек, к тому же король, Вы обязаны на ней жениться. Чур, я подружка невесты на Вашей свадьбе!»
«— Какая женитьба!? Какая свадьба!? Свадьбы — не будет!»
«— Да, ладно Вам! Живите гражданским браком, если не хотите в ЗАГС, тем более, что и ЗАГСов здесь никаких нет. Но выпить-то, и закусить мы сможем? Не зажимайте, сир».
«— Ты не подружка невесты, ты — единственная в природе сводня из чистого хрусталя. Такой себе соргонский вариант Фатимы… А чего это ты мне баки забиваешь всякой ерундой? Признавайся, какую преследуешь цель? В какую игру играешь?»
«— Очень надо мне с Вами играть, сир! Что ли я маленькая, что ли не понимаю? Я стараюсь Вас отвлечь от самоедства. А то снова начнётся на всю ночь: я такой, я сякой, и зачем мне всё это надо? Слушать тошно! Я же чувствую, как у Вас всё кипит внутри…»
«— Кипит, да не от жалости к себе. Я, Капа, зол, и зол по-настоящему, просто невероятно зол. Я сегодня понял, что потерял близких мне людей. Вот уж не думал, что настолько привязан к ним памятью Фирсоффа! Как принято говорить в таких случаях, я почувствовал на себе долг крови и получил в этой войне личный мотив. Посмотрим, на что способна месть короля!»

3.

В кабинете было тесно от набившихся в него людей, и король опять проявил свой норов:
— Астар, когда я говорил собрать всех, то не имел в виду Двор, как и проходящих мимо жителей Скироны. Или военные советы мы будем теперь проводить всенародно? Тех из вас, господа, кто готов сейчас приобщиться к военным секретам нашей армии, чтобы сообщить о них Маскам, прошу поднять руки. Что, нет желающих? Тогда какого чёрта вы здесь делаете? Превратили мой кабинет в проходной двор… Все, кому не положено присутствовать на военном совете — пошли, любопытствующие господа, вон. Кто ещё сунется ко мне в кабинет без вызова или доклада, будет беседовать с палачом, — Василий уселся и показал оставшимся, что можно садиться и им. — Кто мне представит незнакомцев?
— Разрешите мне, сир. Этот молодой человек — лейтенант Вашей дворцовой стражи Илорин…
— Знаю, Готам, дальше!
— Гнома зовут Трент, он привёл сэру Эрину тысячу триста солдат из Железной Горы.
— Рад видеть вас, мастер Трент.
— И аквиннарский Хранитель Агадир. С беженцами из Аквиннара и отрядом в сто пятьдесят мечников он добрался до Скироны, чтобы встретиться с Вами, сир.
— Рад видеть вас, Хранитель. Остальных я знаю, Готам, спасибо. С вас, Агадир, пожалуй, и начнём. Что случилось с королями в Аквиннаре?
— Я — Младший Хранитель, Ваше Величество, и, наверное, единственный выживший: в обозе со мной прибыли два ученика, но они не прошли ещё посвящения даже первой ступени. Аквиннара больше нет, Ваше Величество! На месте, где был мой город, теперь огромная яма в оплавленной земле… — голос Агадира задрожал, и горло перехватило нервным спазмом.
— Выпейте вина, Хранитель, и продолжайте, если можете. Или вам нужно время — собраться с силами?
— Я могу продолжать, Ваше Величество…
— Все присутствующие могут называть меня «сир», а то на эти «Величества» у нас пол ночи уйдёт. Мы слушаем вас, Агадир.
— Город и дворец Совета Королей уничтожены полностью. Сгорело всё, даже камень крепостных стен. Я никогда не думал, что камень может так гореть… Белое пламя было высотой в полнеба, а жар такой, что у людей лопалась кожа на расстоянии в двести шагов от крепостного рва… того, что было когда-то рвом. Даже три дня спустя я не смог приблизиться из-за жары к яме, оставшейся на месте города, ближе, чем на сто шагов…
— Как вы уцелели?
— Я находился на стене у Скиронских ворот: мне было поручено встретить опоздавшего короля Фирсоффа Раттанарского и проводить его до дворца Совета. Уже стемнело, и я напряженно вглядывался, стараясь рассмотреть движение на дороге. Что произошло за моей спиной, я не видел: меня просто чем-то толкнуло в спину, и я свалился в ров. Когда съезжаются короли, мы, Хранители, принимаем всевозможные меры предосторожности, чтобы сделать пребывание королей в Аквиннаре как можно более безопасным. Поэтому лёд во рву был взломан, и я не разбился, свалившись не на лёд, а в воду. Как я выбрался изо рва — не помню, но, выбравшись, бежал от города без оглядки, пока хватило дыхания и сил. Гнало меня жаром, от которого скручивались и трещали мои волосы, и, казалось, вот-вот я вспыхну сам. Меня спасло, что одежда была мокрой, и, высыхая, защитила меня от ожогов. Уже, будучи достаточно далеко, когда дыханием перестало жечь в груди, я оглянулся. Я чуть не ослеп, Ваше Величество, простите, сир. Белое пламя, как я уже сказал, было высотой в полнеба. И последнее, что я увидел, прежде, чем потерял сознание — как оплывает камень городских стен и стекает в ров, жидкий, как вода. И всё горит. Горит камень, горит вода во рву, горит земля на этом берегу рва. И снег… снег тоже горел, сир. И это было страшнее всего: горящий снег…
— Было ли над огнём облако дыма в виде большого гриба?
— Нет, сир, дыма вообще не было никакого. Даже вода не кипела, не испарялась, закрывая паром всё вокруг, как можно было ожидать. Этот огонь не давал дыма, а выжег землю на месте города даже и не знаю на какую глубину: не смог я подойти посмотреть.
«— Не атомная бомба, сир. В Вашей памяти нет ничего похожего по описанию. Что же это за хреновина, сир?»
«— Понятия не имею. Почему они не сожгли до сих пор Раттанар и Скирону, как Аквиннар? Тогда все проблемы у Масок отпали бы».
«— Доставка оружия на место? У них нет ракет, сир?»
«— Похоже на то. Но в Аквиннар же как-то доставили. Нужен тщательный досмотр всего, что привозят в город, а то — сожгут, и даже имени не спросят…»
«— Ваше имя они и так знают, и прозвище Вам у них — «кость в горле». А остальные имена… Если спалят Скирону — им некого будет спрашивать тогда, сир! Знаете, а я не хочу на костёр…»
«— И я о том же, Капа», — король задумчиво поскрёб бороду:
— Что было дальше, Хранитель?
— Среди выживших, Хранителей, кроме меня, не оказалось. На меня смотрели, как на представителя властей, от меня ждали решений, от меня ждали команд, от меня ждали помощи…
— Сколько вам лет, Агадир?
— Девятнадцать, сир. Первую ступень посвящения я прошёл три года назад, и был уже готов пройти вторую, в начале весны… В общем, мне не на кого было оглядываться, и я стал командовать, как умел. Я нашёл среди таких же, как я, счастливчиков, спасённых богами от смерти, себе помощников: надо было лечить раненых, похоронить убитых. Я имею в виду, из тех, кому удалось преодолеть ров и убежать от пламени. В самом городе, сами понимаете, хоронить уже некого. Для живых надо было найти еду и питьё, и этим тоже пришлось заниматься мне. Три дня я потратил на эти хлопоты, прежде чем понял, что это не выход. Я не готов к той власти, какая свалилась мне в руки: не хватает ни знаний, ни опыта, ни возраста. Я постоянно нуждался в советах, в чьём-либо руководстве, я не знал, что мне делать дальше. Вот и решил обратиться за помощью к королю, к Вам, сир. Поэтому я здесь. Со мной почти тысяча беженцев, в основном, из расположенных у стен Аквиннара сёл, которые сгорели вместе с городом. Для охраны я привлёк три дорожных патруля — всего около ста пятидесяти всадников. Они полностью в Вашем распоряжении, сир.
— Как у вас с военной подготовкой, Агадир? Я слышал, что Хранители — хорошие солдаты.
— Подготовлен я лучше рядового солдата. Мой уровень воинского мастерства можно приравнять к армейскому сержанту. Примерно так. Из оружия владею мечом, копьём и луком — в пешем порядке лучше, чем верхом. Вторую ступень посвящения нельзя пройти, не овладев умением рукопашного боя. Но это не значит, сир, что я не готов служить в Вашей армии рядовым.
— Вам вряд ли придётся служить в моей армии, Хранитель. Вы должны понимать, насколько важно положение Аквиннарской долины в военном отношении. Я подумаю, как вас использовать, но вы нужнее мне там, в Аквиннаре. И нужнее не рядовым, не сержантом, а как правитель всего Аквиннара. Аквиннар должен стать моим союзником в войне с Масками, и сделать это может только Хранитель. Вам придётся взять эту работу на себя. Пусть даже временно — может быть, отыщется Хранитель более высокого ранга, чем вы. Но ждать — нет времени, и заменить вас мне не кем: любой другой, кого бы я ни послал с этой миссией, останется в Аквиннаре чужаком, а после страшной гибели столицы будет восприниматься аквиннарцами как враг. Детали вашей работы мы обсудим позже. Если хотите уйти — я вас не задерживаю, но советую посидеть с нами, послушать, чтобы иметь представление, какие у нас проблемы. Барон Крейн, ваша задача — заняться беженцами. Обеспечьте их жильём, вещами и продуктами.
— Всё сделаю как надо, сир.
— Теперь ваш доклад, господа Илорин и Кайкос. Как прошла охота на мятежных баронов? Кто начнёт первым? Вы, барон?
— Пусть расскажет Илорин: он лейтенант, и больше привычен докладывать.
— Вы хотите сказать, Кайкос, что пропустив присягу, вы не чувствуете себя обязанным докладывать королю? Я всё ещё не ваш король, Кайкос?
— Но, сир!..
— Обождите, барон, я пока не закончил. Сначала я кое-что объясню всем присутствующим. Вы слышали Хранителя Агадира. Мой вывод таков: то, чем сожгли Аквиннар, сначала было туда доставлено. Вопрос дисциплины сейчас выходит на первое место, и с такой охраной, как сегодня, мы рискуем проснуться однажды внутри костра. Часовые, ушедшие с постов, не досмотрят груз, который везут в Скирону. Они не заметят врага, который может войти в город целым отрядом. Но дисциплина солдата почти всегда зависит от дисциплины его командира. Когда я, король, задаю вопрос конкретному лицу, всё равно, кому: простолюдину, служителю Храма или барону, я хочу получить от него ответ. От него, господа, а не от того, к кому он сочтёт нужным меня направить. Запомните, я больше никому не спущу подобного отношения ни к себе, ни к делу. Это моё последнее предупреждение, господа соратники. Всем ясно? Вопросы? Нет? Прекрасно. Тогда продолжим, господа…

4.

Кайкос, действительно, докладывать не умел. Он всё время путался в изложении, перескакивал в рассказе с одного события на другое, блуждал в дебрях словесной шелухи, изредка возвращаясь на дорогу связного изложения. Король уже не рад был, что настоял на своём, но идти на попятную считал ещё худшим злом. Спасти положение он пытался с помощью наводящих вопросов, но толку от этого было мало: перепуганный Кайкос тут же забывал вопрос и твердил всякую околесицу.
— Барон, вы — смелый человек. Вы единственный из скиронарских баронов сразу решились выйти со мной на битву против опасного и очень сильного врага. На поле боя вы не праздновали труса: об этом говорят все, кто видел вас в бою. Вы не побоялись преследовать наших врагов-баронов в их поместьях, где они были всё ещё очень сильны. И всё это вы делали до того, как Скиронар присягнул моей Короне, чтобы восстановить нормальную систему власти. Вы — герой, барон, а так робеете в присутствии короля. Разве я дал вам повод считать меня самодуром? Или я слишком требователен и придирчив, и мои требования выходят за границы человеческих возможностей? Мы должны работать, как единый организм, должны поддерживать друг друга, помогать друг другу. Так уж получилось, что мне уготована в этом организме роль головы. Но ведь и вы, все, тоже не пустоголовые, и должны понимать, что я не требую больше необходимого, но и на меньшее не соглашусь. Мы иначе не выживем. Я доволен вами, Кайкос, вы нужный для дела человек. Прошу вас, перестаньте видеть во мне людоеда. Лейтенант Илорин, подведите итоги по докладу Кайкоса.
— На начало похода у меня было тысяча сто солдат раттанарской дворцовой стражи. Силы барона Кайкоса составляли восемьсот солдат дворцовой стражи Скиронара, около ста добровольцев из отряда Бушира, упорно называвших себя цветными повязками…
— Восемьдесят, — поправил Кайкос. — Цветных повязок было восемьдесят.
— Спасибо, барон. И были ещё дружинники Кайкоса — сто двадцать человек. Таким образом, мы вместе имели две тысячи сто всадников. Командовали мы вдвоём, разделив обязанности. Я, как военный, планировал наши операции, а барон обеспечивал нас припасами и утрясал всякие вопросы с населением: мы решили, что мне, иностранцу, не следует общаться с местными жителями, чтобы они не стали на защиту своих земляков-баронов. Должен сказать, сир, что успех нашего похода во многом — заслуга барона Кайкоса. В провинции, сир, нет такого размежевания, как в столице. Для провинциалов наша война всего лишь очередная склока вокруг трона. Пока к ним лично не заявится Маска, чтобы переделать их в пустоголовых, они не поверят ни единому слову о Человеке без Лица. А не поверят, значит — не покажут короткую дорогу, значит — не подкуют лошадей, значит — не накормят. И, тем более, не назовут места, где прячется мятежник. Вот почему так велика заслуга барона. Его умение договариваться избавило наши отряды от многих проблем. И от больших потерь. С помощью местных жителей нам удалось избежать трёх серьёзных засад и множества мелких ловушек, вроде капканов на дорогах, волчьих ям и насторожённых самострелов. Общие наши потери: тридцать семь убитых и двести пятьдесят раненых. Нами разбито шесть больших отрядов противника, до четырёх сотен всадников каждый, взято приступом три баронских замка. Мятежные бароны в плен не сдавались, поэтому сказать точно, сколько баронов сражалось с нами, я не могу…
— Назовите приблизительно, лейтенант.
— От трёх до восьми, сир. Взятые нами замки сгорели, и сколько баронов погибло вместе с хозяевами, сказать затрудняюсь.
— Как далеко вы продвинулись от Скироны?
— Примерно, на полтора дня пути. Если мне дадут карту, я помечу на ней наш маршрут и места стычек с противником.
— Пленные дружинники, где содержатся?
— Мы не стали обременять себя пленными, сир. Сразу после боя, чтобы не потерять подвижности нашего отряда, мы их отпускали под честное слово, что они больше никогда не обнажат меча на стороне Масок, и что среди них не скрывается мятежный барон. Мы считали, что это наилучший вариант действий, сир…
— Вы поступили благородно, господа. Будем надеяться, что и пленные окажутся не менее благородными, чем вы, и не нарушат данного вам слова. До «Головы лося» вы не добрались, как же вам удалось вывезти тела короля Фирсоффа и его свиты?
— Вчера днём местные жители сообщили нам, что со стороны Аквиннара на Скирону движется большой отряд с обозом, и мы перекрыли дорогу. К счастью, до столкновения не дошло. Увидев, что это, в основном, гномы, барон Кайкос вступил в переговоры: под Скироной гномы сражались на нашей стороне, а всем известно, что гномий народ отличается единством в отношениях с людьми. Мы были уверены, что, выбрав одну сторону в этой войне, гномы не станут поддерживать другую. Тут и я узнал среди защитников обоза капитана Паджеро, барона Инувика и двух из наших солдат: Ахваза и Ставра. Солдат из раттанарской дворцовой стражи, я имею в виду. Были, конечно, и другие, но я не разглядел их среди солдат Агадира.
— Хранитель Агадир, где и когда вы присоединились к обозу?
— Мы догнали обоз четыре дня назад. Лейтенант на границе, к сожалению, не запомнил его имени, посоветовал мне присоединиться к обозу, чтобы вместе отбиваться от лысых. Догнать обоз было довольно легко: гномы мастера Трента шли пешком, а у меня пеших нет — всех беженцев пограничники помогли посадить на сани.
— Мастер Трент, ваша очередь.
— Я получил от Старейших приказ доставить тела погибших раттанарцев в Скирону, если Вы, сир, ещё будете здесь, либо до места погребения, если Вас в Скироне не застану. В моём отряде только добровольцы, готовые служить под флагом сэра Эрина, в основном, из его рода, хотя и других немало.
— Гномы из других родов мне не присягали. Железная Гора вступила в войну с Масками?
— Гномья община в Аквиннаре была самой большой среди городских общин Соргона, после Железной Горы — вторая по численности. Нас не так много, но Маски пожалеют, что связались с гномами. Это наша война, сир. Железная Гора надеется заключить с Вами военный союз против общего врага.
— На каких условиях? Или вы желаете говорить об этом наедине?
— Никаких условий, сир. Старейшие считают, что если мы союзники, то должно быть равенство в отношениях между нами… Этого достаточно для заключения союза.
— Равенство — дело хорошее, и я согласен, что между союзниками других отношений быть не может. Но вот у меня одно условие есть: я настаиваю на едином военном командовании, причём — на моём командовании. Без этого союз, по-моему, не имеет смысла. Так и передайте Старейшим. Но мы отвлеклись, мастер Трент. Итак, вы получили приказ Старейших…
— Я продолжаю, сир, — дальше гном рассказал о том, как собирался обоз, как вассалы Фалька хоронили убитых лысых, среди которых нашли немало своих близких, как гномы ждали, пока здоровье раненых позволит отправиться обозу в путь. Самым неприятным в его рассказе оказалось описание дороги до Скироны: обоз шёл по следам лысых, и следы эти были очень страшны. Идти приходилось по дороге, совершенно загаженной прошедшим табуном пустоголовых: лысые справляли естественные надобности на ходу, как это делает перегоняемый с места на место скот. Ступать по такой дороге было небольшим удовольствием даже несколько дней спустя. Но самое страшное начиналось, когда обоз пересекал места кратких стоянок, на которых армия Человека без Лица принимала пищу. Выворачивало и самых бывалых воинов. Ели лысые всё подряд, и ели всё сырым: мясо, овощи, фрукты, зерно. Места стоянок были усеяны объедками и обглоданными начисто, а то, и разгрызенными, костями, среди которых нередко встречались человеческие.
По пути обозу встретилась деревня, все жители которой, от мала до велика, были съедены этим жутким воинством. Никто не спасся — долгие поиски живых оказались безрезультатны…
Выслушав вновь прибывших, король тут же потребовал от присутствующих анализировать услышанное и определять боевые качества противника: боеспособность, выносливость, тактическое и стратегическое мышление. Соратники усиленно скрипели мозгами, но не родили ни одной свежей мысли, к досаде короля и возмущению Капы.
«— У-у-у, захребетники! — ворчала она. — Даже я, не военная, лицо, можно сказать, совершенно гражданское, способна сообразить, что лысые могут выполнять только простые действия: жрать, бежать и махать мечом. Никаким инструментом пользоваться они не могут, а, значит, не способны преодолевать без чужой помощи рвы и влезать на крепостные стены. Табун пустоголовых страшен только, как ударная сила, и только на ровной, как стол, местности. Я права, сир?»
«— Умница ты моя хрустальная! Да тебе же цены нет в военных вопросах…»
«— А то!»
«— Как же мне оставлять на них Скиронар, Капа?»
«— Ничего, сир, жизнь заставит их шевелить и мозгами, и, пардон, сир, копытами. Нужно скорее, прямо немедленно, уезжать отсюда, а то они совсем забудут, для чего им головы даны. Расскажите им сами, сир».
«— Пусть ещё подумают, время пока есть».
«— А кто догадается первым — тому большую шоколадную медаль. Даёшь конкурс знатоков! Приз — в студию!»
Первым на удачную мысль набрёл капитан Паджеро:
— Сир! — сказал он. — А ведь не так уж они и сильны. Маскам без помощи людей трудно воевать. В «Голове лося» они сами выбили тараном ворота, но через частокол полезли только после того, как им приставили лестницы люди Фалька. Я не видел ни у кого из них ножен для меча, значит, одна рука у лысых всегда занята. Бревно тарана ещё удержать можно, а вот лестницу — нет!
— На курган под Скироной они не смогли взобраться, потому что некому было лестницы приставить, — поддержал капитана Брашер. — Слабо у них по части разнообразия в бою.
— Да-да, башни с лучниками они даже штурмовать не пытались, — подхватил Бушир. — Просто пробежали мимо, и — всё.
— Догадались, капитан, молодец, — похвалил Василий. — Не зря король Фирсофф хотел вас видеть возле себя советником. Впадать в эйфорию по поводу вашей догадки мы не будем, но причины для некоторого довольства у нас всё же есть…
Снова началось обсуждение, складывание различных планов и очередное, нудное до тошноты, нравоучение Василия в попытке заставить свой штаб мыслить самостоятельно. Трудное это для короля дело — научить своих подданных одновременно и подчиняться, и быть инициативными. Недостаток монархии, помните? Только утром король сумел уделить пару часов лёгкому сну с нелёгким кошмаром, которым явилась для него милейшая Капа Короновна, пожелавшая немедленно обговорить дальнейшие проекты Василия.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1.

Говорят, как заснёшь — так и проснёшься. Или разбудят…
«— Утро, утро начинается с рассвета, — запела Капа бодро и весело, громко и — басом. — Утро, утро начинается с рассвета…»
Сон короля вздрогнул от неожиданности, неловко потянулся, зевая во весь рот, и приказал долго жить.
«— Какого ты лешего орёшь, Капа, да ещё так, будто режут тебя, хрустальную?»
«— Это бас, сир. Я решила делать карьеру на оперной сцене, — Капа перешла на свой обычный — бархатный, аж мурашки по коже, голос. — Да не пугайтесь Вы так, сир, это мои планы на после войны. Но готовиться мне нужно сейчас, чтобы не потерять форму, — и снова зазвучал бас: — Всё можуть короли, всё можуть короли…»
«— О, бедная моя голова! О, я несчастный! И почему я не остался бомжом в Чернигове!?»
«— Да ладно Вам прибедняться, сир! Бомжом в Чернигове, ха, тоже мне — мечта поэта! Да Вам, как я погляжу, ничем не угодишь. Верно говорят мудрецы: человек соткан из противоречий. Может, мне рукоделием заняться, если пение Вам не по нутру? А, сир?»
«— А руки у тебя есть?»
«— А я — Вашими руками, сир. Представляете, сидит король на троне, решает государственные дела, а спицы так и мельтешат, так и мельтешат. А можно ещё крестиком вышивать, или гладью. Вот повеселимся, хи-хи-хи, хи-хи-хи, хи-хи-хи…»
«— Повеселимся — это ты о ком? Хочешь меня, короля, на смех выставить? Над кем смеёшься? Над собой смеёшься! Ехидное ты существо, Капа, — король подошёл к зеркалу, посмотрелся, как выглядит, поправил пояс с мечом, провёл рукой по волосам и погладил бороду. — Умылся, оделся и, наконец, проснулся, значит, готов. Пошли, весёлая подруга, нас ждут великие дела».
«— Великие дела, сир, похоже, ждут только Вас, — сообщила королю Капа, когда оказалось, что в кабинете никого нет. — Жаль, что они меня не слышат, а то бы я свистнула, — посетовала она, когда король заглянул в комнату Бальсара и Эрина: оба усиленно храпели, и на храп колокольчиками отзванивали подвески с хрустальной люстры. — Свистните Вы, сир. Ну, пожалуйста… А я Вам за это рубль дам».
«— Но-но-но, подруга! Взятка должностному лицу, да ещё и при исполнении…»
«— И что же Вы сейчас исполняете? Вы, вроде бы, как бы и не при деле.»
«— Король всегда при деле: работа у него такая — непрерывная. Кстати о рубле — не мешало бы повидать местного казначея, проверить, есть ли у нас деньги на войну. А то все наши планы сделают пшик. Опять недосмотр, и снова — мой.»
«— Ну, началось! Рёва-корова, дай молока…»
«— Что-о-о!!!»
«— Молока… дай… дайте, сир. Уже и слова сказать нельзя! Будто это я виноватая, что Вы недосматриваете. Возле Вас народа толчётся — миллион, а отвечать за всё мне!»
«— И кто из нас сегодня ноет, ответственная ты моя? — король неторопливо жевал копчёное мясо и запивал его вином. — Я к тому говорю, дорогая моя солистка соргонского хора, что если бы Маски использовали каждую нашу ошибку, от нас бы уже и следа не осталось. Похоже, что военного опыта у них не больше, чем у меня…»
«— Или их опыт нельзя применить в условиях Соргона. А что, если это просто разведка боем? Сначала узнать, что здесь и как. А затем и ударить больно. Ну, вот Вы, сир, пошли бы завоёвывать другой мир с двенадцатью солдатами? Это, если считать по одному Человеку без Лица на королевство. Добавьте орков и эльфов — четырнадцать…»
«— Почему ты считаешь только долины Соргона? А Месаория, а гоблины? Там тоже могут быть Маски».
«— Дойдёт и до них очередь: Ваше дело — Соргон спасать. Значит, в Соргоне Масок не больше пятнадцати: четырнадцать простых и шеф. Что с того, что каждый из них наштамповал по десять тысяч лысых? Сами видели, что это за войско: числом только и давят. Убрать от них баронов-изменников, и никакого толка от лысой армии не будет. Чушь какая-то, а не завоевание, сир».
«— Чушь, не чушь, а ни Дворца Совета Королей, ни города, где он находился, уже не существует. Вряд ли это оружие принадлежит мятежным баронам. В лучшем случае, Маски научили баронов своим оружием пользоваться, и только, но никак не изготовлять. Ракеты, Капа, ракеты…»
«— Что — ракеты, сир?»
«— Средство доставки белого пламени в любую точку этого мира. Салюты, моя дорогая — прямой путь к изготовлению ракет. Знать бы, Капа, что умеют Маски и как они думают…»
«— Да, сир, засланный к Маскам казачок был бы нам очень кстати. Из кого Штирлица будем делать? Я предлагаю Крейна: он — барон, хитрый лис и всем недоволен. К тому же, он не нравится ни мне, ни Вам — не жалко будет, когда разоблачат».
«— А вдруг не разоблачат? — заинтересовался король Капиной идеей. - Штирлица-то не поймали».
«— Это у нас-то не разоблачат? Обязательно разоблачат, сир. Вы только не забывайте всем и всюду говорить, что всё узнали из донесений Крейна, и он, злодей, никуда не денется, попадётся, как миленький».
«— Бедный барон! Знал бы он о коварных твоих замыслах, сам бы повесился рядом с Блавиком-северным. Ты не слишком с ним круто, а, Капа? И объясни, зачем ты меня разбудила, беспокойная ты моя? Все наши подданные ещё спят».
«— Разве бывает, что они не спят — Ваши, сир, подданные? А разбудила, чтобы Вы написали письмо королеве Магде. Нехорошо выйдет, если королева получит Ваши соболезнования только когда обоз придёт в Раттанар. Надо послать ей письмо хотя бы за день пути до столицы, а в дороге негде будет хорошо написать. Сделайте это заранее, сир. К счастью, Вы ещё не успели отменить ни этикет, ни правила хорошего тона, и потому прошу — беритесь за перо».
«— Ты права, надо написать», — король раздвинул на столе блюда с закусками и кувшины с вином, освобождая место для письма, и начал марать бумагу. После шариковой ручки гусиное перо — не самый лучший вариант: с непривычки Василия к подобным письменным принадлежностям перо постоянно цепляло бумагу, и первый лист покрылся помарками и кляксами. Когда в кабинет заглянули Эрин с Бальсаром, мраморный пол (король так и не сказал Астару положить здесь ковры — запамятовал) уже был устелен слоем бумажных листов, хранящих королевские каракули.
— Помощь нужна, сир? — вежливо поинтересовался первый соргонский рыцарь. - Может, переписчика позвать?
— Спасибо, не надо, я уже приноровился, сэр Эрин.
«— Приноровился он, как же! За полчаса уничтожил во дворце годовой запас бумаги и чернил. Секретурку вам надо, сир: надиктовал, нашкрябал подпись и — готово. А так всем вокруг видно, что у вас правильнописание хромает. Оно хорошее, сир, я не спорю, но явно хромает. Надо было вам из Чернигова печатную машинку взять…»
«— Отстань, Винни-Пухша хрустальная! Видишь, человек занят. Кстати, а это идея» — король воткнул перо в чернильницу:
— Сэр Эрин, среди моих вещей была шариковая ручка. Не могли бы вы принести её?
— Конечно, сир. Сию минуту, сир, — гном вышел.
— Эти листы куда? — маг стал поднимать с пола исчёрканную бумагу. Впрочем, исчёрканная — слишком сильно сказано: Василию ни разу не удалось продвинуться дальше двух слов — «Ваше Величество». — Я сожгу их в кухонной печи, сир.
— Да-да, сожгите, Бальсар, подданным незачем видеть неумение своего короля. Только бы ручка нашлась…
«— А когда паста в ручке закончится, Вы перейдёте на карандаш, сир? Или оставите только устную форму общения с подданными?»

2.

«Ваше Величество! — писал Василий, красиво выводя буквы принесенной Эрином шариковой ручкой. — Я сожалею, что в силу сложившихся обстоятельств был вынужден занять место Вашего мужа на троне Раттанара. Трагическая смерть короля Фирсоффа даже на фоне нынешних событий — утрата невосполнимая, и скорбит по поводу кончины Его Величества не только родной королю Раттанар: короля Фирсоффа оплакивает весь Соргон. И даю Вам слово, что наши враги пожалеют о том дне, когда задумали это подлое убийство. 
Благодарю Вас, Ваше Величество, за своевременно присланную помощь: как видите, Скиронар уже борется вместе с нами против наших врагов — Масок, и в этом есть заслуга лейтенанта Илорина.
Тела погибших раттанарцев найдены, и скоро будут доставлены в Раттанар для погребения. Спешу сообщить Вам, что свита короля Фирсоффа погибла не вся: в живых осталось около двадцати человек, в основном, из числа тяжело раненых, выхоженных магом-лекарем Баямо. Так, соргонские боги и искусство Баямо не позволили расстаться с жизнью капитану Паджеро, который оправился от ран, и состояние здоровья уже позволило ему приступить к своим прямым обязанностям — командира раттанарской дворцовой стражи.
Понимаю, что Вас тревожит неизвестность, но у меня только сегодня появилась возможность послать в Раттанар вестника и дать ему для охраны достаточно большой отряд солдат — не думаю, что в Раттанаре менее опасно, чем здесь.
Вестником я посылаю лейтенанта Илорина, который уже познакомился с повадками нашего врага, и сумеет добраться до раттанарской столицы…»

«— Позвольте, сир, но Вы не собирались посылать вестника, — встряла Капа. -
Вместе с обозом под сильной охраной мы доберёмся до Раттанара неспеша и безопасно».
«— Это будет не слишком красиво с нашей стороны: Паджеро жив, и королева должна знать об этом как можно скорее. К тому же, с обозом мы не поедем: зачем впустую терять время? Дня два мы можем ещё поработать в Скироне, потом налегке догоним обоз».
«— У вас семь пятниц на неделе, сир. Ночью решали одно, теперь Вы требуете другое. Ваш штаб совершенно запутается в Ваших противоречиях».
«— Распутаем, Капа, не переживай. А уезжать мы сейчас не можем — я должен быть уверен, что нами ничего не забыто в планах обороны Скиронара. Помолчи, дай письмо закончить. На чём я тут остановился?» — король перечитал написанное, чтобы восстановить соответствующее настроение.

«…Лейтенант подробно расскажет Вам о событиях в Скироне, и о счастливой судьбе, что выпала на долю Раттанара в это опасное время. Раттанар — единственный защитник всех королевств Соргона от завоевания Масками, он — основа сопротивления иномирскому нашествию на Соргон, и в том, что сохранился этот очаг независимости, заслуга только Вашего мужа. Я, его преемник, знаю это твёрдо, и сделаю всё, что в силах сделать человек, чтобы использовать шанс на спасение, подаренный Соргону Вашим мужем, и победить в этой войне.
Отсутствие известий из других мест беспокоит и меня, особенно тревожно за Раттанар: уход из города тысячи ста солдат Илорина сильно ослабил Ваши силы, и Маски не преминут воспользоваться этим. Надеюсь, что командор Тусон справляется с ситуацией, и формируемые им священные отряды уже достаточно сильны, чтобы обезопасить столицу. Создание отрядов квартальной охраны — замечательная идея Коллегии (король Фирсофф и здесь не ошибся с назначением в Коллегию прокурора Рустака, главы Маарда и барона Геймара), её приветствую от души, и желаю успехов капитану Вустеру: вдвоём с Тусоном они могут превратить Раттанар в Акулью бухту для любого врага.
Печальный обоз с телами Вашего мужа и его свиты отправляется в Раттанар сегодня, и будет на месте дней через пять-шесть. Я приеду в Раттанар одновременно с обозом.
Ваше Величество, примите мои соболезнования в связи с тяжёлой утратой. Нам надо многое обсудить, но это — уже при встрече.
Король Василий».

От письма Магде Раттанарской король был в восторге. Первый документ личного характера, адресованный равному ему по положению лицу, Василию казался почти идеальным проявлением собственных дипломатических, скажем так, способностей.
«— Ха! Могём!»
«— Вы, сир, не дипломат. Вы — бесчувственный чурбан. Исписали целый лист бумаги, а соболезнование заняло только полстроки, — тут же подала голос Капа.
— Могли бы написать более душевно, всё же у женщины — горе».
«— У меня тоже горе, только об этом никто не знает: его никому не видно. Прячется оно где-то в глубине моей огромной души и состоит из большого куска чистого хрусталя, горсти драгоценных камней и десяти бочек ехидного бабского коварства. И самое плохое, что оно совершенно не умеет молчать: я не помню случая, чтобы хоть один мой никчемный вздох остался без колючего комментария…»
«— Склеротик! Вы, сир — склеротик! Я слова не произнесла, пока Вы были без сознания, да и в другие разные моменты я не всегда говорила с Вами, хотя стоило бы. А за бабское коварство Вы мне ещё ответите! Подумаешь, грамотей в Соргоне выискался — слова ему не скажи! Видели мы таких…» — и тут Капу понесло: прорвалось долго скрываемое раздражение от непонятности собственной, Капиной, природы (ни человек, ни вещь — так, невнятное «нечто»). Сказался и недавний ужас пятидневного заточения в бессознательном теле Василия. И захлестнули хрустальную язву неудержимые эмоции, и посыпались на короля разные слова и словосочетания, среди которых король не без удовольствия услышал такие родные совковые «хамло трамвайное», «интеллигенция вшивая» и даже — «а ещё Корону надел!».
Справедливости ради, следует сказать, что нецензурщиной Капа побрезговала, и пришедший в умиленное состояние король Василий мысленно аплодировал бархатноголосому орателю после каждого особо сочного выкрика, склеенного в лучших традициях одесского Привоза.
«— Браво, милая, браво! Тебя послушать — не речь, а песня. Спасибо, дорогуша, вроде, как дома побывал. Выкричалась? Вот и славненько. А теперь давай послушаем сэра Эрина».
«— Чего там его слушать? Опять со списком будущих рыцарей прётся. А Вы, сир, не собираетесь ответить на мои обвинения?»
«— Обвинения!? Что-то я их не заметил, Капа».
«— Неужто вам даже не обидно на мои слова?»
«— Я помню, что тебе всего две недели отроду, а разве можно на детей обижаться? Не грусти, повзрослеешь…»
«— Это значит, что и король Вы всего две недели! А мне кажется, будто вечность прошла…»
«— Вечность? Не привирай, Капа».
«— Ну, не вечность, а просто очень много времени — такие были долгие эти две недели. Я чувствую себя старухой, сир: как Короне, мне пятьсот лет, и за эти две недели я постарела ещё на столько же. Кроме шуток, сир, как же я устала быть Вашей Короной… И как же я устала от Вас…»
«— Можешь взять отпуск до конца войны — я не возражаю».
«— Очень смешно, сир! И очень умно…»

3.

Капа ошиблась: Эрин припёрся без списка — король отказался обсуждать героев, достойных посвящения в рыцари, и гном смирился с этим. Скорее, он был даже рад, что Василий держит слово и не вмешивается не только в дела Ордена, но и в секреты гномьего племени. Камень Памяти рода Эрина, отданный им Василию в залог верности присяге ещё там, в Чернигове, хранил немало гномьих секретов, и, судя по некоторым намёкам короля, тот знал об этом. Знал, но не пользовался, хотя, наверное, сумел бы: Эрин готов был поверить, что для Василия с тех пор, как он стал соргонским королём, больше не существует ничего невозможного. Или почти ничего. Как бы то ни было, но гном не представлял себе настолько скверную ситуацию, чтобы король не смог разрулить её, в который раз выйдя победителем.
Лишившись Камня, Эрин остался без связи с Железной Горой. Краткий его доклад о событиях в Чернигове, как и просьбу Эрина прислать новый Камень, Старейшие Железной Горы получили из чужих рук, через общинный Камень в Скироне. Места хранения общинного Камня Эрин не знал — не будучи Старейшим, он не был посвящён в эту тайну — и потому доступа к Камню не добивался, ограничившись в докладе руководителям скиронской общины одними голыми фактами.
Старейшие гномьего племени, к которым, если бы не война, уже был бы причислен и сам Эрин, за отданный Камень Памяти не корили, никак не выразив к этому своего отношения, но и похвалы от них, с момента вступления Василия в Соргон, первый рыцарь не получил ещё ни одной. Да, что там — похвалы. Не было даже простого одобрения действий Эрина. Он слишком близко оказался у трона, принеся присягу королю и Короне, не испросив при этом согласия у Железной Горы, и Старейшие теперь держали его на дистанции, тщательно изучая: способен ли Эрин предать свой народ. И то, что гномий отряд привёл именно Трент — второй соискатель на место среди Старейших — было свидетельством, что прежнего доверия к Эрину больше нет.
Нового Камня с Трентом Эрину не прислали, и он не мог ни изложить Старейшим свой план достижения равных с людьми прав, ни объяснить свой поступок — присягу, ни — как-то иначе оправдаться перед ними. Как говорится, сам присягнул — сам и расхлёбывай. Тренту же предстояло наблюдать и за королём, и за Эрином, и тут же докладывать Старейшим о любых подозрениях. Потому и не остался Трент ночевать в казармах дворца, ушёл к родственникам в Гномью Слободу, и условие Василия для заключения союза с гномами — единое военное командование союзными войсками оставить за королём — уже, наверное, стало известно Старейшим.
Обида Эрина на недоверие Железной Горы была бы намного сильнее, если бы не узнал он через мастера Трома, что Бренн, от имени раттанарской общины, тоже принёс присягу Короне, положив свой топор к ногам королевы Магды. Среди гномов явно назревал раскол, и Старейшие, не приняв условия короля, могли полностью потерять своё влияние на гномий народ. Потому что речь шла уже не о власти над гномами, а о выживании гномьего племени, которому без союза с людьми не выстоять.
Ладно, со Старейшими утрясётся как-нибудь. Пока же Эрин добросовестно исполнял поручения короля и обязанности князя Ордена, и сейчас пришёл, чтобы пригласить Василия на церемонию посвящения в рыцари, которую собрался проводить за городом, на поле Славы — так стали называть жители Скироны поле недавнего сражения. Казнь изменников-баронов нисколько не осквернила этой земли в глазах горожан: где и вершиться справедливому возмездию, как не на месте пролитой изменниками людской крови?
«— И зачем ему надо тащить нас в такую даль, сир? Будто на дворцовой площади ему тесно! А надо только сани куда-то убрать».
«— Тебе-то что за разница, Капа? Всё равно на мне будешь ехать! Может у Эрина соображения какие-то есть…»
«— Ага, как же! Есть у него соображения! Дождёшься от них! На военном совете видела я, как они соображают», — и Капа замолкла, и молчала всю дорогу до Аквиннарских ворот, и молчала и дальше, пока король осматривался на поле Славы.
Сидение, как и прежде, было только одно — королевский трон, установленный там же, где и во время казни. Остальным участникам церемонии предстояло смотреть стоя. Василий спешился, прошёл к приготовленному для него месту и сел. Напротив и по бокам, шагах, примерно, в семидесяти, выстроились солдаты в виде большой буквы «П». Похоже, было, что Эрин собрал здесь все войска, которые квартировали в Скироне. Ну, кроме часовых и патрулей, естественно.
Король с удовольствием смотрел на свою армию, и радовался её росту, и численному, и духовному. Перед ним стояли солдаты армии победителей, и каждый из них, встречаясь взглядом с Василием, не отводил стыдливо глаз — нечего было стыдиться, а отвечал ему той же смелой радостью в глазах, которая переполняла и самого короля.
Первыми стояли гномы. Двумя монолитными, закованными в броню отрядами, они расположились справа и слева от трона. Над одним отрядом развевалось знамя сэра Эрина: белый стяг с изображением наковальни и скрещенных подле неё боевого топора и кузнечного молота. Второй отряд знамени не имел, и в командире, стоящем немного впереди своих солдат, король узнал Трента. Более наглядно показать Василию раскол в среде гномов вряд ли кто-нибудь сумел бы. 
Король оценил хитрость, с какой Эрин довёл до него столь важную информацию.
«Молодец, князь, — мысленно похвалил он гнома. — Я обязательно учту твоё сообщение. Гномов, присягнувших мне и Короне, в Железной Горе, значит, не слишком жалуют… То-то Эрин грустный такой…»
Фронтом к трону стояли цветные добровольцы Бушира под своим полосатым флагом, и первый ряд заметно выросшего («Не меньше трёх тысяч, Капа, а то и поболее») в числе отряда составляли солдаты, уже получившие обмундирование скиронарской армии, от чего их строй казался не менее монолитным, чем у гномов. Бушир тоже стоял немного впереди своего полка, в красной сутане служителя Разящего и надраенной до зеркального блеска кирасе.
«— Единственное, среди форменной серости, яркое пятно, на котором глаз отдыхает, — отметила Капа. — Уважаю за самобытность!»
За спинами полка цветных повязок в конном строю разместились дворцовые стражи обоих королевств, под Знамёнами с Совой и Медведем. Всадники были видны и за спинами гномов Эрина. Там находились дружинники баронов Готама (под командой его сына Брея) и Кайкоса, и конники цветного полка. В разрыве между цветными повязками и гномами Эрина, в самом углу, отдельной группкой — всего шесть человек — стояли одетые в форму Скиронара Котах и пятеро уцелевших в сражении разбойников. Зрителям из числа горожан пришлось довольствоваться местами за спинами гномов Трента и позади трона, за королевской охраной.
В центре пустого пространства, внутри квадрата из солдат и зрителей, боком к королю, стояли резной стол («Из палатки Готама притащил, сир») и, возле него — сэр Эрин. На столе находились обнажённый меч и шкатулка, сделанная в виде сундучка («Та самая, сир, из Чернигова»).
Эрин был важен и ослепительно ярок в лучах утреннего солнца, отражённого полированными доспехами. Золотые шпоры и золотая рыцарская цепь с гербовым щитом дополняли великолепие князя Ордена. Взглянув на короля и дождавшись его ободряющего кивка, гном заговорил:
— Солдаты! Я, Эрин, сын Орина, по прозвищу Железный, из рода кузнецов и воинов, и сам — глава этого рода, с разрешения Его Величества короля Василия, собрал вас здесь, чтобы отметить самых храбрых из вас, самых умелых, самых стойких. Тех, кто, по праву, является объектом для подражания и гордостью нашего войска. Вы все, без исключения, сражались достойно, и вас не в чем упрекнуть: победа над Масками — общая ваша заслуга. Но и среди вас есть воины, которые в бою были немного лучше прочих. Которые в бою были примером для остальных. И чья доблесть стала основой добытой вами победы. Сегодняшний день — один из тех памятных дней, которые войдут в историю Соргона. Сегодня мы выполняем пожелание Его Величества и создаём воинское братство из лучших бойцов Соргона. Мы создаём рыцарский Орден. И я счастлив, что именно мне выпала честь быть первым князем этого воинского братства, братства, скрепленного нашей кровью…
Сделав небольшую паузу, чтобы перевести дух после короткой, но очень эмоциональной, речи, сэр Эрин медленно, тщательно выговаривая слова, зачитал указы короля об учреждении Ордена рыцарей Соргона и своём назначении его главой — князем Ордена. Затем огласил Кодекс рыцарей Соргона.
Следующую паузу гном затянул намеренно.
«— Вот же артист, сир! Какой драматический эффект! Слышно, как пчёлка жужжит у головы Бушира…»
«— Какая ещё пчёлка, Капа!? Зима же!»
«— Ну и что! А мне слышно!»
— Рядовой Ахваз! — прокричал Эрин, нарушив тишину. — Выйти из строя! Ко-о-о мне-е!
Время, казалось, остановилось, ожидая, пока Ахваз спешится, и через ряды конных дворцовых стражей и пехоты цветного полка выберется на середину пустого пространства. И замрёт по стойке смирно перед первым соргонским рыцарем.
— Ты слышал кодекс соргонских рыцарей, солдат. Согласен ли ты с его текстом?
— Так точно, сэр Эрин!
— Готов ли ты следовать этому кодексу и в мирной жизни, и в жестоком бою?
— Так точно, сэр Эрин!
— Опустись на колено, солдат! Я, князь Ордена рыцарей Соргона, волею Его Величества короля Василия наделённый правом принимать в Орден лучших бойцов Соргона, за характер и мужество, проявленные тобой при выполнении задания командира, а также в смертном бою с заведомо более сильным противником, из которого ты вышел победителем, этим мечом посвящаю тебя в рыцари Ордена…
Гном взял со стола меч и поочерёдно коснулся его лезвием сначала левого, потом правого плеча Ахваза. Затем открыл шкатулку и вытянул из неё длинную золотую цепь с гербовым щитом.
— Как рыцарь Ордена, ты имеешь право набирать собственный воинский отряд и водить его в бой под своим знаменем. Эта золотая цепь — доказательство твоей принадлежности к Ордену, — Эрин надел цепь на шею Ахвазу. — Встань, брат по оружию. Вручаю тебе также золотые шпоры и свидетельство рыцаря…
Из шкатулки были извлечены шпоры и свиток, перевитый зелёным шнуром с двумя сургучными печатями: печатью Ордена и печатью короля.
— Будь достоин звания соргонского рыцаря, брат!
— Клянусь честью!
Василий нетерпеливо шевельнулся на троне. Гном заметил:
— Хотите что-то добавить, сир?
— Да, хочу, сэр Эрин. Я должен сдержать слово, данное королём. Вашим заданием было привести помощь попавшему в засаду отряду короля Фирсоффа, не так ли сэр Ахваз?
— Так точно, сир!
— И король обещал вам нашивки сержанта, если вы сумеете выполнить это задание. Вы помощь привели. В том, что она не поспела к сражению — вашей вины нет: вы всё сделали правильно. Поздравляю вас с производством в сержанты, сэр Ахваз.
— Служу Короне и королю, сир!
«— А меня он первой назвал! Вот так-то, сир!»
«— Дети и женщины — всегда вперёд. Рыцарское правило, Капа».
— Сержант Котах! — продолжал вызывать Эрин. — Выйти из строя! Ко-о-о мне-е! — а нерешительно мнущемуся с ноги на ногу Ахвазу гном сказал:
— Стань здесь, брат, — и показал на место позади себя.
Котах трудно шагнул вперёд, пошатнулся, но подхватившие его руки отстранил, и тяжело двинулся к центру, к Эрину.
«— До чего же он ещё слаб после ранения, сир, не выдержит, упадёт!»
«— Выдержит, Капа. Для него этот день, возможно, самый важный в жизни — обязательно выдержит».
Бывший разбойничий ватажек добрёл таки до князя Ордена без посторонней помощи, ответил на вопросы достаточно громко — все слышали, и грузно опустился на левое колено по команде Эрина. Лицо Котаха, покрытое свежими рубцами шрамов, стало землисто-серого цвета, из прокушенной от напряжения губы на снег закапала кровь. Но посвящение он выстоял, только подняться сам уже не сумел.
— Обопрись на мою руку, брат, — поспешил ему на помощь Эрин, — это теперь не зазорно. Главное ты уже выдержал.
После слов «Клянусь честью» Котах присоединился к Ахвазу, отойдя за спину гнома, где смог незаметно держаться за стол. Раттанарский следопыт с готовностью подставил своё плечо с другой стороны, помогая Котаху достоять до конца церемонии.
— Полковник Бушир! Ко-о-о мне!
«— Сир, а кто у нас теперь Бушир? Священник или военный? Что-то много на одного: и служитель, и полковник, и рыцарь».
«— Он — Бушир, Капа! И этого мне достаточно. А что касается прочего — должностей, чинов, профессий — то каждый несёт, сколько может. Не будет справляться сам — найдёт помощников, как я ищу их, хотя должность у меня только одна — король».
Эрин, между тем, продолжал штамповать рыцарей — так назвала этот процесс Капа. Король не согласился:
«— Какая же это штамповка, дорогуша, если их можно по пальцам пересчитать? Рыцари, похоже, товар штучный».
Действительно, число посвящённых гномом оказалось невелико, чуть больше половины десятка. И были это, в основном, соратники короля, люди из самого близкого его окружения. Кроме Ахваза, Котаха и Бушира, Орден пополнили только Готам, Брей и Астар.
Позже, когда отшумело в адрес рыцарей дружное солдатское «Хо-о-о!», король спросил у Эрина, не повлияло ли, случайно, на выбор кандидатов их знакомство с ним, Василием?
— Нет, сир, — ответил неподкупный князь. — Я отбирал лучших. Разве не то же доказывает шкатулка, которая ни разу не оказалась пустой? Безо всякой заминки она выдавала и свидетельства, и цепи, и шпоры. А я, сир, постоянно волновался, открывая её: вдруг она не согласна с моим выбором…
Завершилась церемония неожиданным для публики выходом старого ковродела Чхогана. Протолкавшись к едва живому от усталости и боли Котаху, он прокричал ему фразу, от которой у бывшего разбойника сразу помокрели глаза:
— Сынок! Тебе и твоим друзьям вход в Скирону открыт: мы не в праве отворачиваться от проливших за нас свою кровь воинов. Таково слово жителей нашего города!
«— Давно бы так! — подвела итог Капа. — Одобряю!»

4.

Через час после церемонии выехал в Раттанар Илорин с почтой, в сопровождении полусотни дворцовых стражей. Рыцарь и сержант, Ахваз отправился с ним, как лучший следопыт и разведчик: король опасался, что путь вестника будет далеко не лёгким. Даже полусотни солдат могло оказаться недостаточно для успешного завершения миссии.
Ближе к вечеру капитан Паджеро увёл в Раттанар печальный обоз с телами короля Фирсоффа и его свиты. К ним добавились и тела раттанарцев Брашера, погибших при защите скиронских Храмов в день прихода Василия в Соргон. Король настоял, чтобы обоз сопровождали гномы сэра Эрина и почти все дворцовые стражи Раттанара: незнание точной обстановки в королевстве толкало его на, возможно, излишние меры предосторожности. О сражении под Раттанаром верный сэр Эрин так и не известил своего монарха, пребывая в неопределённости: что можно открыть королю из гномьих тайн, а что — нельзя, без риска быть обвинённым Старейшими в предательстве. Подробностей он, правда, и сам не знал — ему был известен один только факт случившейся битвы, но и этого вполне хватило князю, чтобы чувствовать свою вину перед Василием.
— Я догоню вас за день пути до столицы, капитан. Не волнуйтесь: там, где пройдёте вы с обозом, мне ничего угрожать не будет. Для охраны моей особы вполне достаточно сотни солдат — не думаю, что на меня устроят засаду. Это, скорее, грозит вам, Паджеро. Да и Корона поможет мне предвидеть опасность… Как это не грустно, но и с вами мне придётся расстаться, сэр Эрин: ваш отряд даже на санях будет двигаться намного медленнее всадников. С вами мне за обозом не угнаться…
Если и были у Паджеро какие-либо сомнения, то о них никто так и не узнал. Он особенно и не спорил, придя к выводу, что доставить до места погребения тело своего приёмного отца, которого он знал и любил всю сознательную жизнь, для него важнее, чем безопасность едва знакомого преемника Фирсоффа. И тихий голос чувства долга легко был побеждён доводами уверенного в себе короля Василия, на умение управлять которого капитан уже насмотрелся ночью.
Эрин тоже вынужден был согласиться с королём. К тому же, судя по словам Василия, Тренту Раттанара не видать: с обозом он не идёт, с королём — и подавно. Значит, неприятное положение поднадзорного для князя уже закончилось. Ничего не скажешь, король поразительно догадлив — правильно понял раздельное гномье построение на поле Славы и ловко отшил наблюдателя Железной Горы: всего несколько часов удалось Тренту покрутиться около трона. Кажется, недоверие Старейших к нему, Эрину, сильно задело короля. Вот, что значит — друг… И гном решил поделиться своими тайнами с Василием, когда тот их догонит. Долг, как говорится, платежом красен…
А король Василий, проводив вестника и обоз, с головой окунулся в подготовку Скиронара к обороне.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1.

Следующие два дня пролетели одним махом. Они так и остались в памяти короля каким-то круговоротом: суета, беготня, скачка с одного конца города на другой, короткий сон, не приносящий отдыха, и снова — беготня, суета, скачка.
На третий день, на раннее-раннее утро, Василий наметил отъезд в Раттанар.
Нехотя поглощая завтрак, он не сводил полусонных глаз с развешенных по стенам кабинета карт, тщетно пытаясь сообразить в последний момент: всё ли сделано, ничего ли не забыто? Несмотря на действенную помощь Капы, кропотливо следящей за здоровьем короля, Василий осунулся, спал с лица, и белки глаз от постоянного недосыпа, в течение последних, с тех пор, как очнулся от бесчувствия, дней, покрылись густой сетью красных прожилок.
«— Вид у Вас, сир, будто Вы с перепоя, — не преминула ободрить короля Капа. — Один в Соргоне король, да и тот — алкоголик. Хотите, я Вас закодирую? Первому клиенту — бесплатный сервис. Вы, сир, какую предпочитаете реакцию на спиртное: тошноту, обморок или диарею? Последний вариант, на мой взгляд, даст наибольший лечебный эффект…»
Услышав столь радостные для себя перспективы, король поперхнулся вином, которое пил, и закашлялся глубоко и надолго.
«— От кашля, сир, диарея — тоже первое дело: попробуй, кашляни, когда у тебя клапан слабоват. Значит, остановимся на этом варианте?»
«— Капа! Не порть аппетита, которого и так нет!»
«— А что я плохого сказала, сир? Вы, разве, слышали от меня хоть одно неприличное слово, даже не к столу сказанное? А научные термины не должны портить аппетита образованному человеку. У Вас же, сир, образование верхнее, как мне помнится? Высшее, то есть…»
«— И что с того?»
«— А то, что стыдно должно быть человеку с дипломом — из умной женщины делать круглую дуру. Вот уж не ожидала от Вас…»
«— А как ты определила, что умная?»
«— Проще пареной репы, сир. Ваше высшее земное образование, как Вы сами понимаете, я усвоила вместе с Вашей памятью. Так что, на диплом инженера, серия В-1, номер 617970, я имею не меньше прав, чем Вы. К тому же, у меня, сир, неизвестно, сколько, высших соргонских образований: короли знали очень много, но никогда не сдавали экзаменов. Скажите после этого, что я не умна. Очень даже умна, и поумней некоторых…»
«— Это кого же, например?»
«— Да любого соргонца, сир. Кто из них имеет здесь высшее техническое образование, полученное в одесском Политехе? Да никто! А Вы на кого подумали, сир?»
«— Когда ты говоришь, я стараюсь не думать — себе дороже. Ну, где они там?»
«— У них и спрашивайте, сир. Я-то здесь при чём?» — возмутилась Капа, и была, как всегда права. Вопрос короля касался Астара с Бальсаром, ушедших проверять, готова ли охрана Василия в дорогу.
Нехитрое, вроде, дело — сотне солдат собраться в путь, но время шло, а король всё ещё сидел за накрытым столом и как бы завтракал, в полном, причём, одиночестве. Всех своих приближённых он запросто пристроил к делу. Бушира, с цветным полком, отправил на север, на аквиннарскую границу — оборонять и строить крепость. Гномов Трента он отослал туда же, продолжая аккуратно избавляться от его присутствия («Вот бы Эрин порадовался, сир»). Держать соглядатая даже в Скироне Василий считал излишним, да и возиться самому, так же, как и поручать возиться кому-то, с не присягнувшим Короне войском не было у него никакого желания.
— Мастер Трент, — объяснил своё решение король, — думаю, вам необходимо лично доложить Старейшим обо всём, что вы в Скироне увидели и узнали. Это поможет им быстрее согласиться на моё условие. Да и защищать Железную Гору тоже кому-нибудь надо: если падёт Гора, то аквиннарскую границу будет удержать очень сложно.
— Но мне приказано неотлучно находиться при Вас, сир…
— Кому находиться при мне — я и сам вполне способен решить. Из гномов рядом со мной постоянно есть сэр Эрин, и этого достаточно для спокойствия Старейших. Даже с лихвой достаточно. Ступайте, голубчик, ступайте с Буширом — там, на севере, вы нужнее всего…
Пришлось гномам Трента топать обратно, правда в уменьшенном уже числе: родня Эрина влилась в отряд князя Ордена, заметно его пополнив.
Мастеровые во главе с Тромом были приданы цветному полку, и укатили следом за войсками, прихватив с собой почти всех скиронских архитекторов и зодчих.
На север же отправился и Агадир, после того, что подписал с Василием союзный договор от имени Аквиннара. Войск у Хранителя было немного — только дорожные патрули, приведенные им в Скирону. Но для начала и этого вполне достаточно, считал король: было бы к кому, а люди обязательно присоединятся.
— Дорогой Хранитель, помните, главная ваша задача не столько война, сколько разведка. Следите за проходами из Аквиннарской долины в Тордосан, Рубенар, Хайдамар и Эрфуртар. У меня нет сейчас сил, чтобы удержать Аквиннарскую долину, когда Маски попрут со всех сторон. Не ввязывайтесь в битву, отходите на соединение с Буширом или на Железную Гору. Будьте осторожны, Агадир, сегодня вы — единственный в Аквиннаре человек, который может, пусть и недолго, задержать продвижение Масок только своим присутствием: узнав, что власть Хранителей не уничтожена полностью, они, уже битые, поостерегутся, не станут лезть на рожон.
— Не знаю, справлюсь ли — без вашей помощи, сир…
— Справитесь, Хранитель. Мне же, прежде чем спешить вам на помощь, сначала предстоит очистить от Масок Раттанар и Хафелар. Только вы можете дать мне для этого время…
На хафеларской границе уже стало неспокойно: по докладу только что вернувшегося оттуда Дамана, беженцы шли сплошным потоком, и пограничники не в силах были навести на границе порядок. Отправлять людей обратно в Хафелар, под власть пустоголовых, никто, конечно, не помышлял, но тщательно проверять нужно было каждого: мало ли кого нелёгкая занесёт в людском водовороте? А за беженцами почти всегда, рассуждал король, следует армия врага. Поэтому министр Готам, срочно произведенный королём в генералы, в компании с двумя новоиспеченными капитанами — Даманом и Бреем — выехал на хафеларскую границу, прихватив с собой всю дворцовую стражу Скиронара и баронские дружины: свою, Кайкоса и Крейна. За ними увязался баламут Пондо с полусотней своих вассалов.
Чтобы не пропустить агентов Разрушителя и не прозевать подхода его войск, Василий разрешил Готаму взять с собой Знамя с Медведем, а, значит, и барона Брашера с тридцатью раттанарцами:
— Знамя, генерал, собственность посланника Раттанара, и отдать вам Медведя, без надзора Брашера, я не имею права. Берегите и барона, и Знамя, дружище Готам: Медведь — самый надёжный сторож от пустоголовых. Сове же мы доверим охранять Скирону…
Барон Кайкос получил чин лейтенанта и был откомандирован в распоряжение только что вылупившегося полковника Астара, на которого король безжалостно свалил все заботы о тылах скиронарской армии. Не хватало всего: солдат, доспехов, оружия, провианта, саней, лошадей, фуража… Единственное, чего было в достатке — это денег. Василий выбрал время и посмотрел на Денежный Сундук в действии: занятное оказалось зрелище. С виду совершенно обычный, Сундук висел, прикрепленный днищем, на стене в одной из комнат казначейства. Что Сундук, что комната были разделены на три неравные части, и монеты — золотые, серебряные и медные — мерно сыпались из Сундука в отведенные им отделения. Нечего говорить, что самое большое отделение собирало монеты медные, среднее по размерам — серебро, золото же сыпалось в наименьшее отделение. Работники казначейства подсчитывали выданные Сундуком монеты, собирали их в мешки и сносили в подвал, где хранилась казна королевства. А там этих мешков было — и не сосчитать.
«— Цельное богацьтво, сир… Интересно, надолго ли нам хватит казённых денег? — опять подслушала мысли короля Капа. — До победы дотянем?»
«— Ну, откуда мне знать, распрекрасная ты моя? Поживём — увидим… Будут же и поступления: налоги там всякие, пошлины и тому подобное, — король в который раз зевнул. — Куда, интересно, пропали Астар с Бальсаром? Сколько же можно ждать? Знал бы, поспал ещё чуток — надоело зевать впустую. Эх, и засиделись же мы, Капа, в Скироне!»
«— Что, опять я виновата?»
«— На этот раз не ты — пять дней, что я провалялся без сознания. Пора бы уже нам ехать…»
«— Ехать — так ехать! Вот только нас теперь и проводить толком некому, — стала канючить Капа. — Одни Астар да Кайкос с Крейном. Ни тебе обниманий, ни поцелуев на прощание… Тоска… Даже уезжать не интересно».
«— Как же ты будешь целоваться без устов… устей?.. Ну, ты меня поняла. Я за тебя целоваться с бородатыми да усатыми дядьками не намерен. Может, переживёшь как-нибудь расставание без поцелуев, а? Ну, переживи… Ну, пожалуйста… К тому же, провожать нас ещё будут Чхоган…»
«— …и Шильда. Вот с ней можете поцеловаться: я отвернусь».
«— Никогда не мог понять женщин: почему, если мужчине хорошо, женщинам обязательно надо всё ему испортить?»
«— Вы это о чём, сир?»
«— О твоём, Капа, сводничестве. Никак не можете вы, женщины, равнодушно смотреть на счастливого одинокого мужчину. Так и тянет вас приспособить ему шею какую-нибудь коросту из вашего же пола, чтобы отравить человеку безоблачное существование. Ни тебе с друзьями пивка попить, ни королевством поуправлять от души и в своё удовольствие. Давай, ненаглядная, ты перестанешь сватать меня за первую встречную…»
«— Хорошо, ладно, уговорили — подождём вторую… Или третью… За Ваши, сир, деньги — любой каприз! Для милого дружка — серёжку из ушка. Старый друг лучше новых двух. Услужливый дурак… Нет, это не то, не из той оперы. Ага, вот: скажи мне, кто ты, и я скажу тебе, кто — я».
«— Ну, понеслась, ну, поехала…»
«— Поехала — как же! С Вами, сир, поедешь, пешком — на месте. Ничего быстро делать не умеете!»
«— Я очень быстро устаю, Капа. Да ты же знаешь. Ну, кажется, всё, готово».
«— А? Что? Уже пора, сир? В дорогу?»
Вошёл Бальсар, стряхивая с плеч и волос снег:
— Снежок пошёл, сир. Мелкий такой, как пудра. Ехать, я думаю, не помешает… Всё готово, сир, можно отправляться.
«— Я же говорила, что поедем, а Вы мне не верили. Так как же с кодировкой на диарею, сир? В дорогу — в самый раз, очень будет действенно… Если принять, что молчание — знак согласия, то Вы, сир, согласны. Ну, что ж, я считаю до трёх и кодирую… Раз… Два…»
«— Не-е-е-ет!!! Не-е-е-ет!!! Капа, не дури!!!»
«— Кажись, проснулся… Что, сир, опять Вы купились? Беда мне с этими королями: словно дети малые — всему верят… Хи-хи-хи, хи-хи-хи…»

2.

Ехали быстро: не было с собой ни саней, ни возков, ни вьючных лошадей, вечно сбивающихся с шага или путающих поводья, и не знающих места в строю. Весь необходимый в дороге груз помещался в кошеле Бальсара, туго набитом золотыми — не королю же платить в дороге. Даже личное имущество солдат, кроме оружия, конечно, увёз Паджеро с обозом два дня назад. Налегке — оно и есть налегке. По расчетам Василия, чтобы въехать в столицу вместе с обозом, догнать его следовало на полпути между Мургабом и Раттанаром.
Король и Капа коротали время в непринуждённой беседе, и эта лёгкая мысленная болтовня время от времени отражалась на лице Василия то мимолётной улыбкой, то нахмуренными бровями. Изредка Василий облизывал пересохшие губы, и едущий рядом скучный Бальсар торопливо протягивал ему флягу с креплёным вином: всё не одному пить. Вино, наверное, и было причиной очередного наплыва философского настроения на слегка захмелевшего короля, в котором до сих пор ещё не выбродила писательская закваска.
«— Возвращение домой, — неторопливо и немного выспренно объяснял Капе Василий, — всегда вызывает в человеке некий дух невесомости… Такое себе состояние возвышенной приподнятости. Оно сродни свободному полёту парящей в прозрачном небе птицы… Возвращение домой, как правило, становится вехой в человеческой жизни, чётко разделяющей её на этапы: завершенный и вновь зарождающийся. И потому — это движение к манящей нас мечте. Движение сквозь облако сладостной эйфории. Движение через полное обновление глубинной сущности человека… Возвращение домой — одно из самых ярких событий, случающихся в переполненной серыми буднями жизни. Но, чтобы это понять и прочувствовать, человеку обязательно нужен какой-то пустяк, какая-то житейская мелочь…»
«— Отъезд ему нужен, сир, всего-навсего — отъезд. Не уедешь — не вернёшься. О каком возвращении домой Вы мечтаете, если никогда не были в Раттанаре? Впрочем, любой вправе мечтать, как он хочет и о чём он хочет. А Ваша мысль о глубинной сущности — это здорово! Просто замечательно! Можете в этом не сомневаться, сир — так считаю и я, та самая Ваша глубинная сущность…»
«— Сущность — это точно… Та ещё… сущность… Почему ты уверена, что я не возвращаюсь домой — разве мы с тобой не земляки?»
«— Тыц-грыц! С чего это мы с Вами земляки, сир? Вовсе даже не земляки».
«— А мне одна особа совсем недавно доказывала, что родина у неё — Чернигов и, немножечко, Одесса. Чуть ли не пяткой стучала в грудь и кричала, что всех порвёт за Украину, как мавпа газету. И после этого я тебе не земляк?»
«— Так оно и есть, сир. Я, само собой, Вам — землячка. По рождению моей личности, так сказать. А вот вы мне — нет. Тут даже и спорить нечего. Нельзя же, в самом деле, так откровенно, я бы даже сказала, не побоюсь этого слова — нахально, примазываться ко мне! Вы, сир, кто?»
«— Кто?»
«— Вы приглашённый со стороны король. Варяг, так сказать. Нет у Вас в Соргоне ни родины, ни дома. Вот когда Вы свою работу выполните, когда Соргон избавится от Масок, вот только тогда мы, старожилы, и подумаем над вашим гражданством. Может быть, и позволим вам считать Раттанар своей второй родиной. А до тех пор — фигушки — никакой Вы мне не земляк…»
«— Зря ты такая упрямая и несговорчивая, Капа. Давай попробуем порассуждать вместе. Всё очень легко, сверкающая ты моя. Смотри: раттанарская Корона выехала — раттанарская Корона возвращается. Согласна с этим?»
«— Вполне, сир».
«— А под Короной всегда — кто?»
«— И кто же?»
«— Под Короной, Капа, всегда — король. Значит, король тоже выехал — король возвращается. А кто сейчас король? Правильно, я! Получается, что как король, я возвращаюсь в Раттанар, хотя прежде там никогда не был. Понятно, солнышко моё?»
«— Что-то в ваших рассуждениях неверно, сир, никак не соображу — что. Но я подумаю и найду, где вы меня дурите: время ещё есть».
«— Вот-вот, подумай, а я природой пока полюбуюсь…»
Любоваться, правда, было особенно нечем. Разве что снегом под копытами коней, или снегом на деревьях, растущих вдоль дороги, а то и снегом, кружащимся в воздухе. «Красота неописуемая, сир. Только, на мой невзыскательный вкус — снега маловато. Шутю, сир». Мелкий снежок шёл весь день и припорошил, словно присыпал пудрой, и Василия, и едущего рядом с ним Бальсара, и сотню солдат, два десятка из которых маячили где-то впереди — дозором, а остальные жались вокруг короля и мага, закрывая их от неведомой напасти.
Движение на дороге было почти никакое: редко-редко отряд обгонял попутные сани или разъезжался со встречными. Как это не удивительно, но короля узнавали все, даже те, кто ехал навстречу, и путники обменивались вежливыми поклонами, но с достоинством, без придворного подобострастия.
«— Знаешь, Капа, тот физик, который сможет открыть механизм мгновенного распространения слухов, наверняка получит ключ к самым сокровенным тайнам природы. Куда там скорости света — шепнул словечко, и ты — в другой галактике…»
«— Ну, и к чему этот бред, сир? Вы в Соргоне уже без малого… — начала высчитывать Капа, — …два пишем, семь на ум пошло… корень квадратный из минус единицы… или лучше кубический?.. берём десятичный логарифм… интеграл… экстраполяция…»
«— Скоро ты там?»
«— Не мешайте, сир, а то собьюсь… Ну, вот, сбилась… Теперь всё сначала начинать… Почему Вы всегда стараетесь мне как-то помешать, что бы я ни делала? В Чернигове на машинке печатать не разрешили, теперь мои математические выкладки Вам покоя не дают. Скажите спасибо, что я вычисляю в уме, а не на счётах: там костяшки грохочут — будь здоров».
«— А просто дни подсчитать ты не пробовала?»
«— Так и норовите, сир, схватить, что полегче… Да и как же я их подсчитаю, если у меня пальцев нет — загибать? Имейте терпение к слабой женщине… Всё, готово… Итого, у меня получилось примерно четырнадцать дней, плюс-минус трамвайная остановка. Видите, что значит научный подход к проблеме. А подсчитать на пальцах даже Вы не смогли бы — пальцев на руках только десять, не хватило бы…»
«— Есть ещё пальцы на ногах, и тоже десять, вместе с руками вполне достаточно».
«— Абсурд, сир! Где вы видели, чтобы кто-то считал на пальцах ног? Нарушение традиций, а математика этого не терпит. К тому же, они загибаются только все одновременно. Не верите — попытайтесь… Но мы отвлеклись от темы. Так почему вас, всё-таки, удивляет, что спустя четырнадцать дней едущие Вам навстречу люди узнают короля, о котором они уже слышали, да и на монетах насмотрелись на его портрет? Вы забыли, что Ваше инкогнито приказало долго жить ещё в первый наш день в Соргоне! Вас сейчас только слепой не опознает, и то, если Вы будете молчать и затаите дыхание…»
Словесная дуэль короля с Короной, полная взаимных нападок и колкостей, с перерывами растянулась на всю поездку, пока не была прервана докладом одного из солдат:
— Впереди — мост через Искристую, Ваше Величество. Мы уже на границе Раттанара.
— Это тот самый, Бальсар, вашей работы?
— Он, сир. Выглядит неказисто — очень спешили, но за прочность я ручаюсь, - Бальсар явно заливал для скромности — мост был красив, и он знал об этом. - Разве за два дня сделаешь что-нибудь путное?
Короткий зимний день угас больше трёх часов назад, но мост, неказистый Бальсаров мост, был хорошо виден на всю длину. И ни ночь, ни мелкая снежная пыль, всё ещё летящая с неба, не были этому помехой. Король, пребывающий в возбуждённом винными парами состоянии ума, тут же назвал Капе причины такого явления.
«— Во-первых, — пояснил он своей собеседнице, — ночь зимой не может быть абсолютно чёрной, когда на земле лежит снег. Такое белое изобилие ничем не затемнишь, а на фоне снега вполне различимы любые предметы. Во-вторых, рельеф местности — горы и ущелье, а также породы, из которых эти горы состоят, вполне могут вызвать к жизни эффект интерференции у той ничтожной доли фотонов, что сумела достичь земли через тучи…»
«— С чего бы это я так много болтала: мост освещён фонарями, сир. Целых двадцать штук… Будто Вы их не видите!»
«— Я надеялся, что не видишь ты, и, кажется, зря. А как ты их так быстро сосчитала без помощи пальцев и корня из минус единицы?»
«— Я помню с того раза, как была здесь с королём Фирсоффом, сир. Бальсар называл количество фонарей в проекте. Да, Вы и сами должны помнить — девять последних дней жизни Фирсоффа, небось, вызубрили наизусть. Вы хоть понимаете, что теперь будете идти только по его следам? Что закончилась Ваша самостоятельная жизнь?»
«— Что бы мы не делали, мы всегда, Капа, ходим по следам тех, кто был до нас, и нет в этом ничего позорного или постыдного. Мало кому удаётся стать первопроходцем… Преемственность поколений — она в этом и состоит. Не так ли, разлюбезная ты моя?»
А Бальсару король сказал:
— Замечательный мост, мастер, хоть и неказистый. — И прокричал уже для всех, пришпоривая Грома: — Я заночую в Каштановом Лесе, господа, в трактире «У моста»…

3.

Трактир был набит народом, как говорится, под завязку: деревня Каштановый Лес третий раз за неполные два десятка дней принимала у себя раттанарского монарха. По дороге на Аквиннар, на Совет Королей, здесь погостил, из-за упавшего моста, король Фирсофф. Одного этого факта хватило бы для разговоров до начала весны, когда крестьянские хлопоты и заботы разгоняют говорильный клуб, и в трактире остаются только пьяницы и лентяи. Деревенские мудрецы, обсуждая за пенистым пивом это событие (конечно же, не мост — какое им дело до моста, когда и своих дел — по горло), уже начинали сходиться во мнении, что король — мужик ничего, головатый, хотя, наверное, старенький для такой важной работы. Но толком обсосать эту мысль не хватило им времени: гибель королей, в том числе, и Фирсоффа, выдвинула на первый план самый насущный вопрос — что будет дальше, чего теперь ждать глядящему в будущее с неизменным крестьянским оптимизмом земледельцу? То, что лучше не станет, разумелось само собой. Но вот, где ждать ухудшения, и как велико оно будет? — стало единственной темой жарких трактирных дебатов. И опять ненадолго.
Поползли по деревне тревожные слухи, один страшнее другого, и посыпались на крестьян знамения и знаки: перестала доиться корова у старосты — страшно, волк забрался в овчарню к кузнецу и задрал его старую, седую от времени козу, которой самой вот-вот подыхать, а есть не стал, побрезговал — страшно. А тут вдруг петух самого трактирщика Дахрана, в полночь, свалившись во сне с насеста, спросонок закукарекал, и в деревне решили — быть войне. Правда, ещё днём, до петуха, промчался через Каштановый Лес воинский отряд — Илорин спешил на подмогу королю Василию — может быть, поэтому заволновались о грядущих битвах мужики. Но случай с петухом только укрепил зародившиеся у крестьян подозрения. Если бы только петух… Скисло в трактире всё молоко, враз, одномоментно — это уж, точно, было не к добру.
Потом заговорили о баталиях. Военный угар, принесенный мелким торговцем из Скироны, перемутил всю деревню: после двухдневного проживания короля Фирсоффа Каштановый Лес считал себя уже чуть ли не столицей Раттанара, и беды своих королей не отделял больше от горестей собственных. В трактире самые пьяные и самые смелые, объединившись, тут же решили брать дедовы-прадедовы мечи и идти сражаться: обижают в Скироне, де, нашего короля! Он ещё новый, только-только на трон взошедши, а его — сразу бить, и нет, чтоб по человечески, как люди делают — надо же, лысых каких-то подсылают. Вона как уходили батюшку лысые — лежит, бездыханный, в чужом дворце, и некому на скиронцев навести укорот… И чуть было не пошли, и конец бы пришёл Скиронару, но… За малым всё встало: воеводой каждый видел одного только себя, а всех других — не выше звания рядового. Так в ссорах и ругани погибло хорошее дело, и спасся, на этот раз спасся переполненный лысыми злодеями Скиронар…
Учитывая серьёзность происходящего в Соргоне, выставили деревенские мужики посты на дорогах, не для защиты — себе пока угрозы не видели. Информация была нужна, точные сведения. Всех останавливали, кого по силам было, и теребили, расспрашивали, и, напоив, отпускали с извинениями. Таким нелёгким способом узнали о битве за Раттанар, и снова чуть не поднялась деревня — спасать королеву Магду от той же лысой напасти: ишь, куда, мерзкие, забрались. И опять не пошли — передрались, выбирая воеводу.
И быть бы ссорам и дракам в деревне теперь главным зимним развлечением, если бы не пришёл из Скироны печальный обоз с телами погибших. Грустным был второй приезд короля Фирсоффа в Каштановый Лес. В деревне, кроме раттанарцев Брашера, знали всех убитых — их принимали на постой в прошлый раз, и завыла, заплакала дружно деревня. В каждом доме взахлёб рыдали по бывшему своему постояльцу, но, общее, горе объединило рассорившихся воевод, а непререкаемый военный авторитет — капитан Паджеро — и вовсе всех примирил, разъяснив, что идти никуда не нужно. Следует наточить мечи и сидеть, ждать, пока позовёт король, и сам станет у них воеводой.
Присмирели и пьяные, и смелые, насмотревшись на смерть от врага воочию. Но пьяная удаль, уйдя, не оставила в их сердцах пустого места — гнев за убитых заполнил его. Позови сейчас кто-нибудь на битву за правое дело, вся деревня пойдёт, как один, и — горе врагу, перебившему свиту Фирсоффа…
Итак, трактир был переполнен: кроме обычных для зимнего времени посетителей здесь были и маги из школы зодчества. Как оказалось, Бальсар через Илорина дал знать своим подчинённым, что скоро приедет, и любитель раттанарского крепкого Аксуман уже двое суток не покидал трактира, чтобы не пропустить дорогого шефа. С ним беспробудно ждали директора все преподаватели школы. Такой наплыв магической интеллигенции не мог не вызвать у деревенских умников острого желания пообщаться с магистрами «за жизнь», и каждый мужик посчитал своим долгом задать подпившим чародеям пару-тройку вопросов на злободневные темы.
К приезду Василия лыко с трудом вязали и те, и другие, и потому освободить дальний зал для короля оказалось делом непростым, и особу монарха многие лицезрели в упор, но на утро мнения о новом короле сильно разнились: каждый запомнил короля в зависимости от количества выпитого. Король, по рассказам очевидцев, был ростом от полутора до двух с половиной метров, лет ему было, этак, от двадцати пяти до восьмидесяти, и одет он был в соответствии с индивидуальной фантазией очевидца. Лицом Василий оказался гладко выбритый бородач, с обросшей густыми кудрями — до самых плеч — лысиной. Глаза голубели карими зрачками, и был король очень крепкого сложения хиляк. Общим в рассказах о короле было только одно свойство: ничего похожего на монетный портрет в облике Василия не запомнил никто. Что, впрочем, никоим образом не делает жителей Каштанового Леса менее верноподданными, чем прочих обитателей обоих королевств.
Добившись для короля относительного уединения, трактирщик Дахран принялся хлопотать вокруг него и Бальсара, а также вокруг гостей Его Величества — приглашённых Василием за свой стол пока ещё вменяемых магов. По случаю первого своего хождения в народ, король пожелал видеть за своим столом и деревенского старосту, потерявшего от волнения дар речи, но успевшего смотаться домой — надеть рубаху с вышитыми петухами. В ней он и мёрз среди одетых в шубы сотрапезников: тепла в трактире явно не хватало, несмотря на жаркий огонь в каминах — народ постоянно шастал туда-сюда, напуская с улицы холода. Дахран, по знаку короля, накинул на старосту овчинный тулуп и поднёс чару доброго вина. С этого пиршество и началось. Гуляли от души, но осмотрительно: новый король слегка настораживал. Тут тебе и гномий костюм, и выигранная битва, и пара повешенных баронов — высших дворян не пощадил, что же сделает с нами, простонародьем?
Король был задумчив, выпивал и закусывал в меру, говорил мало — так, всякие пустяки… Узнав от трактирных завсегдатаев о нападении на Раттанар, он в который уже раз почувствовал, насколько хрупок достигнутый им успех, и как ещё слаба обретённая им сила. Подкинутая Капой идея — о хождении по следам Фирсоффа — вдруг проросла гроздью воспоминаний из жизни мёртвого короля. Картинки прошлого и настоящего накладывались друг на друга, смешивая слои времени, и Василий видел барона Тандера, неловкого и одновременно грозного, в этой комнате, за этим столом, излагающего свой план борьбы с гоблинами, живого, подвижного, горячего от распирающих идей… А поверх наплывало мёртвое лицо там, в санях, с выбитым стрелой глазом… Вот смеющееся лицо Морона в облаке из кружев и лент, и сразу — оно же, изуродованное ударом меча, кружева порваны, ленты смяты… Барон Яктук, напыщенный, холёный. — Мы, Яктуки, — говорил он всегда и всем. И рана на виске, и стало Яктуков на одного меньше… Демад, обжора и учёный, и неизвестно, кто в нём сильнее. Вечно жующее лицо, даже когда не ест. И вот он — не жующий, со сломанным луком в руках, такой же невообразимо толстый, но — мёртвый… Сурат… Тараз… Нет, там, в Скироне, у саней с убитыми, боль, пришедшая к королю, была только тенью той боли от потери всех этих людей, что навалилась на него сейчас. Да, трудно будет идти по следам Фирсоффа… А путь только-только начинается!
Вспомнилось ещё одно обязательство мёртвого короля:
— Трактирщик! Дахран! Где Бобо, что с ним?
— Беда, Ваше Величество, Не знаю, что и делать. Вбил себе в голову, что это он виноват в смерти короля Фирсоффа. Почти не ест, из комнаты не выходит, и плачет, плачет, не переставая, с тех самых пор, как провезли через деревню тело Его Величества…
— Я хочу его видеть, Дахран. Приведите… — король в сомнении посмотрел на хмельную братию за своим столом. — Нет, уж лучше мы сходим к нему. Мастер Бальсар, надеюсь, вы не против составить мне компанию?
В комнату к Бобо вошли двое, король и маг. Трактирщик, полный надежды, остался снаружи и приложил ухо к двери. Не осмеливаясь мешать королю, он не желал уходить, пока не определится судьба сына.
Бобо лежал ничком на кровати, и маленькое тельце содрогалось в конвульсиях безудержных рыданий. На вошедших он не обратил никакого внимания. Василий заговорил тихим спокойным голосом, вроде и не мальчишке, а так, в пространство:
— Король Фирсофф был человеком чести, и был человеком долга. Он служил Раттанару, и благо королевства ценил выше собственной жизни. И такого же отношения к делу он требовал ото всех, кто был рядом с ним. Добраться до Совета Королей он считал благом для королевства и считал своим долгом. Он попал бы туда в любом случае, и только смерть могла помешать его планам. Обратиться за помощью к мастеру Бальсару — это был самый простой способ преодолеть пропасть, и к нему прибегли бы, с твоей подсказки или без. Ты же не единственный житель Каштанового Леса, знающий о существовании школы магического зодчества. Любой напомнил бы королю о Бальсаре, нужно было только время подумать. Да и сам король знал о школе, и обязательно вспомнил бы. Просто ты сообразил раньше всех, потому что искал возможности прибегнуть к покровительству короля…
Рыдания прекратились. Бобо, всё ещё изредка всхлипывая, слушал Василия, не меняя позы.
— Мы, живые, всегда чувствуем свою вину перед мёртвыми. Это нормально для нормального человека. Меня тоже преследует чувство вины перед Фирсоффом за то, что я занял его место. Я знаю, что не виноват — что так случилось безо всякого моего участия. Но, вот, чувство вины не проходит, несмотря на то, что я знаю — моей вины в этом нет. Ты представляешь, каково сейчас капитану Паджеро, долг которого был охранять короля? Исполняя последний приказ Его Величества, он сражался, пока не ушёл Гонец с Короной Фирсоффа. Но дело в том, что Гонец появляется только после смерти короля. Значит, сначала должен был умереть Фирсофф. Повиноваться королю — тоже был долг Паджеро. Два долга, а решение только одно. Теперь капитан страдает, виня себя за смерть короля, хотя и понимает, что, не подчинившись Фирсоффу, всё равно его бы не спас, а Корона была бы потеряна. Последняя соргонская Корона. — Василий повысил голос: - Встань, Баллин, сын трактирщика Дахрана, вытри слёзы. Тебе повезло встретиться с замечательным человеком и прекрасным королем и горе твоё велико от его смерти. Но не заливай его слезами, лучше докажи, что Фирсофф не ошибся, давая тебе Рекомендацию Короны…
Бобо поднялся и, шморгая носом, вытянулся перед королём.
— Вот так-то лучше, Бобо. Мастер Бальсар, не могли бы вы проверить, есть ли у рекомендованного королём в обучение отрока магические способности?
Бальсар не успел ответить, Баллин опередил его:
— Есть, Ваше Величество! У меня есть магические способности…
— И что же вы умеете делать, коллега? — заинтересовался Бальсар.
— Я умею скисать молоко…
— Что-что!?
— Я умею скисать молоко. Я так хотел, я так старался отомстить убийцам короля… Я очень-очень хотел… Я изо всех сил желал им смерти… Не знаю, пострадал ли там кто-нибудь, или — нет, но у отца прокисло всё молоко…
— Какой замечательный у вас дар, коллега!
Так выяснилась история одного из знамений, перепугавшего всю деревню…
Позже, когда король уже засыпал, удобно устроившись на кровати Дахрана, с его, трактирщика, кстати, настойчивого согласия, робкий ещё королевский сон потревожила Капа: «- Забыла поздравить Вас, сир, с возвращением домой, на родную землю Раттанара…». Тем самым, отменив свои прежние на этот счёт соображения. И снова, по-видимому, была права… Всякий уже знает, что она — всегда права!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
КОРОЛЕВСКИЙ ВАЛЬС

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1.

Постоялый двор «Петух и собака» в городе Мургабе оказался на удивление пуст. После битком набитого деревенского трактира подобная пустота неслабо радовала усталый королевский глаз. Да, что там — глаз, весь Василий, каждой клеткой измученного двухдневной верховой ездой тела, отдыхал на этом курортном безлюдье. Не все, как оказалось, навыки можно передать одной только рефлекторной тренировкой памяти мышц. Навык выносливости, например, не передался.
«— А я тут при чём, сир? — оправдывалась Капа. — Я и так сделала, что могла. К мышечным рефлексам у Вас претензии есть? Нет? Вот и молчите себе…»
Король и молчал, со всех сил стиснув зубы, чтобы никто из солдат не заметил, какой слабак их король. Многочасовые тренировки не заменишь привитыми рефлексами — это была плохая новость для Василия, привыкшего уже считать себя мастером во всех военных умениях. Хорошо было, что проявилась она сейчас, а не на поле боя. Король прикинул и так, и этак, и сделал неутешительный вывод: рефлексы не сработают, когда от усталости не движутся мышцы. Тренировочный бой в Чернигове с Эрином не в счёт — мечи были деревянными, да и били ими не в полную силу. Сражение за Храмы тоже нельзя было воспринимать серьёзно: оно состояло из множества коротких стычек, где Василий был то пешим, то конным, и в промежутках успевал передохнуть…
«— А в победном бою у стен Скироны Вы и вовсе отделались одним ударом, — радостно поспешила на помощь королю Капа. — И вылёживались после него целых пять дней!»
«— Да, длительной, многочасовой рубки в пешем строю мне, пожалуй, не выдержать. Жалко мне себя, но ничего не попишешь — буду тренироваться… Вот налажу свой быт в Раттанаре, составлю распорядок дня и сразу — за тренировки».
«— Правильно, сир, но лучше начнём прямо сейчас. Эй, кто там есть! Поединщика нам подавайте! Немедленно!»
«— Как же я иногда рад, что тебя никто не слышит, кроме меня! Живого места на мне не осталось, а ты — поединщика. Совесть имей!»
«— А Вы это, сир, чево — хочете мастером стать? — зашамкала по старушечьи Капа. — Безо всяких там трудностёв? Или сложностёв там всяких? Испужались преград ерундовинных, застращалися делишком махоньким? Не видать Вам, напуганным страхами, ни полпальца красавицы-девицы…»
«— Она у тебя что, по частям?»
«— Кто по частям? — в растерянности Капа заговорила своим обычным бархатным голосом. — По каким частям, сир?»
«— Девица-красавица твоя. По полпальца каждому храбрецу — вот оно, справедливое и, одновременно, мудрое решение! По полпальца давать — на всех желающих хватит. Значит, обижаться не будут, потому что у каждого есть. Поэтому решение справедливое. А, поскольку, эти полпальца от красавицы и даром никому не нужны, то и ссориться не будут — не из-за чего. Поэтому решение мудрое…»
«— Да, ну Вас, сир… Вам бы только хи-хи надо мной строить, да дразнить меня, несчастную…»
«— Я вот что думаю, дорогая несчастная. Маскам выгодны долгие битвы, ведь пустоголовые не чувствуют усталости, и тупой своей настойчивостью рано или поздно завалят любого воина, даже самого лучшего. Нам надо стремиться к быстрым победам, тогда потеряем меньше людей. И сохраним больше претендентов на полпальца твоей красавицы…»
Капа не ответила, и король понял, что просто так насмешка ему с рук не сойдёт. Против ожидания, гроза не разразилась сразу, а потом стало не до сведения личных счётов: приехал Илорин с письмом от королевы Магды, и государственные дела избавили короля от неминуемой расправы. Что-что, а дело с играми Капа не мешала. Ну, почти не мешала…
Королева поздравляла Василия с победой, благодарила за сочувствие, сообщала о том, что хочет быть рядом с мужем и присоединяется к обозу. Она просила короля передать прокурору Рустаку, через Илорина, порядок церемонии по встрече его, Василия, в столице. Подписано письмо было: «Ваша верная подданная Магда».
Василий прочитал, Василий задумался, Василий удивился.
— Так-так-так, — сказал он. — Вы знаете, о какой церемонии идёт речь в письме Её Величества, лейтенант?
— Так точно, сир! Её Величество объяснила мне… — и лейтенант толково и коротко пересказал королю суть проблемы.
Король выслушал, король обдумал, король сделал выводы. Дело оказалось вот в чём: психология столичного жителя несколько отличается от психологии провинциала, и связано это, прежде всего, с размером понятия «родина». Да простят меня провинциалы, но обитатели стольного града вкладывают в это слово большее территориальное пространство. Для них родина — земля в пределах государственных границ, никак не меньше. У провинциала площадь родины ограничена землями села, города, района, области, наконец. Было бы ошибкой считать, что провинциал не видит границ государства. Видит, и прекрасно различает понятия «свой» и «чужой», общаясь с соотечественниками и иностранцами. Но по настоящему он привязан только к тому клочку земли, который считает родиной, и живёт только его интересами. Здесь и возникает ещё одно различие между провинциалом и столичным жителем, и заключается оно в понятии «любовь к родине».
Любовь к родине столичного жителя велика, как и сама родина и… неконкретна. Она похожа на любовь дамского угодника, любящего всех женщин мира вместе, скопом, услужливо сюсюкающего с ними, со всеми, при встрече, причём, количество женщин не имеет для него значения, лишь бы только не одна. А так, тысячей больше, тысячей меньше — без разницы: любит, и всё. Ему, привыкшему любить большими числами, с ними, большими числами, и управляться легче. Поэтому руководить государством труба зовёт именно столичных жителей.
Провинциал же любит индивидуально, но зато преданно и рьяно, и за малую свою родину пойдёт на любые жертвы. Именно провинция даёт большинство героев в трудный для государства час. Однако, это не означает, что провинция не в состоянии дать государственного деятеля своей стране, как и столица — героя. Но и тут существует разница: столичному герою не обязательно покидать столицу, а вот провинциалу — переезд, в столицу, обязателен. Как же без этого попасть в государственные люди?
Корона при выборе короля никогда не покидала столичных стен ни в одном из королевств Соргона. Не было такого прецедента, а, значит, не было и церемонии для чествования нестоличного, тем более — иномирского монарха. Варяг Василий заставлял ломать головы лучшие соргонские умы, плодя сложности в общении со своей персоной одним лишь только существованием. Этикет постоянно трещал по швам, так же, как и столетние традиции.
Нет, пришлых королей чествовали, их красиво принимали и за ними красиво ухаживали. Но то были гости из соседних королевств, а церемония для гостей никак не могла не быть оскорбительной для своего родного короля, пусть он и десять раз гость в этом мире. Боги упаси, ещё подумает, что это намёк на временное его положение: мол, не признаём тебя, и всё тут!
Не зная, как быть, раттанарцы решили искать совета у самого Василия: скажи нам, что делать, и мы обязательно тебя отчествуем по твоим пожеланиям. В Скироне обошлось без чествования, но там король сначала въехал, завоевал, стал правящим королём, и потом — только был узаконен в этом качестве. Поздно было чествовать того, кто уже и так правил.
«Скирона — нам, раттанарцам, не указ, мы и сами — с усами» — так, примерно, понял просьбу научить прокурора традициям собственного въезда в столицу Василий. Но почестей ему не хотелось. Никаких почестей. Даже разобиженная королём Капа, уловив в мыслях Василия промелькнувшее вскользь шутливое словечко «отчествуем», вложила в него некий неприличный смысл и ехидно хихикнула, не проявив своего отношения к почестям как-то иначе.
— Вот что, лейтенант. Ответа я писать не буду: с Её Величеством увижусь уже завтра, когда догоню обоз. Там и поговорим. Прокурору на словах передайте: я хочу придти в Раттанар незаметно, как пришёл в Скирону. Любые почести новому королю неуместны, пока не предано земле тело его предшественника. Вы меня хорошо поняли, лейтенант? Запомните: мне — никаких почестей! Только постарайтесь изложить это Рустаку так, чтобы у него не осталось обиды — я не отчитываю его, я просто излагаю свои пожелания… Кого следует чествовать при въёзде обоза в Раттанар — это короля Фирсоффа и его свиту, живших для Раттанара, и умерших ради блага Раттанара. Пусть прокурор сам решает, как встретить обоз с погибшими раттанарцами. Ну, неужели я должен подсказывать городу, что нужно делать при прощании с королём, правившим в нём в течение тридцати лет!?

2.

Отвертеться от обсуждения темы въезда в Раттанар королю не удалось, и помешала этому Магда. Когда Василий добрался до лагеря ставшего на ночлег обоза, его встретила тёплая компания поддатых подданных. В ней, вдобавок к Эрину, барону Инувику и Паджеро, были ещё прокурор Рустак, барон Геймар, глава Маард, командор Тусон и мастер Бренн. По-видимому, процесс знакомства раттанарцев с первым рыцарем и князем Ордена был в самом разгаре, что не укрылось от проницательной Капы.
«— Не ждали! — наябедничала она королю. — Это, наверняка, затея Эрина».
«— Я думаю, здесь отмечают возвращение Паджеро и Инувика, Капа. Всё-таки это чудо, что они остались живы».
— Сир, Вас желает видеть Её Величество, в своём шатре, — Илорин, показывая, махнул рукой. — Я провожу Вас.
— Продолжайте, господа, продолжайте, — сказал король, проходя мимо замершей в смущении компании («Хоть сейчас в музей восковых фигур, сир»). — Мы познакомимся с вами позже.
«— Вы сумели подбодрить их всего двумя словами, сир! Хи-хи-хи! Похвалы и одобрения из Вас так и лезут, так и прут… Хи-хи-хи…»
В шатре, кроме королевы, Василий застал нескольких женщин. Память Фирсоффа подсказала имена трёх: Верховная жрица Матушки Апсала, внучка советника Лонтира Сальва — фрейлина Магды, ещё одна фрейлина — Огаста… Имя четвёртой не знала даже Капа, но, судя по возрасту, она тоже была фрейлина.
— Рада видеть Вас, сир!
— Рад видеть и я Вас, Ваше Величество! Рад видеть вас, дамы!
— Простите, сир, что не вышла Вам навстречу, как подобает Вашей подданной, но я… но мне…
— Я всё понимаю, Ваше Величество, Вы нездоровы — именно поэтому госпожа Апсала здесь. У Вас усталый вид, может, перенесём нашу встречу? — Магда, и в самом деле, выглядела очень больной. К тому же, она была выше короля, и разговаривать ему было не удобно. — В любом случае — садитесь, Ваше Величество. Впредь попрошу Вас в моём присутствии не вставать: мы с Вами равны по положению, и Вы — женщина. К вам, госпожа Апсала, это тоже относится.
— Я уже больше не королева, сир. Да и быть ею не желаю… Эта должность забрала моего мужа — единственное ценное, что было в моей жизни… Девушки, оставьте нас…
— Девушки, задержитесь на минутку. То, что я хочу Вам сказать, Ваше Величество, должен знать весь Раттанар, и я прошу вас, дамы передать мои слова вашим близким, друзьям, знакомым… Я не могу издать по этому поводу указ, поэтому вам придётся поработать моими глашатаями. Вы заблуждаетесь, Ваше Величество, считая, что со смертью Вашего мужа перестали быть королевой. На общественной лестнице есть ступени, взойдя на которые, человек уже не может сойти вниз. Король однажды — король навсегда! Хотите Вы того или не хотите, но королевой Вы останетесь до конца своих дней, чем бы Вам не пришлось заниматься. Да и после смерти Вас иначе, как королевой, никто не вспомнит. Я понимаю Вашу утрату, я понимаю Ваше нездоровье, я понимаю Ваше нежелание нести ответственность за судьбу королевства — Вы устали, Вы горюете, Вы больны. Но у меня нет другого выхода, как только просить, даже умолять Вас продолжить своё правление в Раттанаре. Вы — королева уже тридцать лет, я — всего несколько дней король. Того, что Вы знаете о внутренней жизни королевства, мне не узнать никогда, Ваше Величество. Мне некогда этому учиться, моё дело — война. Нет ничего проще, чем разрушить налаженную мирную жизнь страны, и разрушить так, что потом — не восстановить. Я не хочу этого. Возьмите на себя, Ваше Величество, заботу о жизни королевства, и воевать мне станет легче. Мы оба — наследники короля Фирсоффа, и наша с Вами задача — наследство это сохранить. Я рассчитываю на Ваше понимание, полную поддержку и помощь, Ваше Величество…
Дамы, можете идти, вы свободны, — король подождал, пока фрейлины вышли. — Что касается Вашей болезни, то способы её лечения мы завтра, вместе с госпожой Апсалой, обсудим во дворце — у палаток слишком тонкие стены… Вам надо время, чтобы обдумать мои слова: оно у Вас есть, но только до завтрашнего приёма… Да, Вы хотели меня видеть! Не по этому ли поводу, Ваше Величество? Извините, что не дал Вам высказаться первой…
— Я обдумаю Ваши слова, сир. Но сказать Вам я хотела вот что: король не имеет права незамеченным проникать в свою столицу, когда каждый житель с нетерпением ждёт его прихода. Король — символ власти, её живое воплощение, а честная власть не движется тайными тропами. Люди должны видеть, как их король входит в город, особенно после того, что случилось у Скиронских ворот. Там они ждали Вас, и там они были обмануты. Не обманывайте их ожиданий ещё раз, дайте им посмотреть на себя. Это их право, сир, за которое они заплатили своей кровью. Ведь они не требуют от Вас многого — всего лишь капельку внимания, проявленного ко всем вместе, и немного уважения к ним, ко всем. Вы для них — король-победитель, король, за которого они уже сражались, и для которого сберегли столицу. Вы — король, за которого они будут сражаться вновь…
— Простите, Ваше Величество, что перебиваю Вас… Вы очень убедительны, и Ваши слова только ещё раз доказали мне, что на троне Раттанара Вы — незаменимы. Уверяю Вас — я не собираюсь прятаться от жителей города, я всего лишь не хочу никому не нужных сейчас почестей, которых не удастся избежать, если проводить какую-либо церемонию встречи. Мне никогда не нравились всякие там церемонии, и завтрашнего приёма будет, на мой взгляд, вполне достаточно, чтобы показать жителям столицы, что я уже здесь…
— Что вы думаете, Апсала, о короле? — спросила Магда жрицу, когда Василий откланялся для встречи с военными: выслушивать их доклады. — Не слишком ли он прост и прямолинеен?
— Он не так прост, каким кажется, Ваше Величество, и мы убедимся в этом завтра, обсуждая Ваше здоровье. Я думаю, он знает Вашу тайну, и уже решил, как её сохранить. И он решил, что Вы останетесь на троне Раттанара, а решения он выполнять умеет…

3.

От лагеря до Скиронских ворот было всего четыре часа ходу, и сани печального обоза достигли городских стен к часу дня. Убитых ввозили в Раттанар такими же, какими подобрали их на поле боя. Только лица обмыли от крови, да расчесали волосы. И въезжали по подъёмному мосту с левой новой цепью сани с телами в изрубленных кольчугах, с искажёнными смертью лицами.
На первых санях лежал Фирсофф, сжимая безжизненными руками, со сплющенными тяжёлой работой пальцами — пальцами каменщика, рукоять меча прекрасной гномьей работы, на котором не остаётся зазубрин. Ноги мёртвого короля были прикрыты богатым ковром по совету Василия:
— Пусть смотрят королю на лицо, а не на подошвы сапог: вид безжизненных ног вызывает у зрителя жалость к покойному, а мне нужна ненависть к врагу…
И ноги прикрыли всем павшим.
В изголовье Фирсоффа сидела на санях гордо выпрямившаяся Магда и смотрела полными болью глазами на стоящих вдоль дороги горожан. Руки заглянувших в её глаза людей искали у пояса рукояти мечей и кинжалов, и, находя, хватались за них до белизны в судорожно сжатых пальцах.
«— Ненависти и боли, сир — хоть мешками собирай. Ничего вокруг, кроме боли и ненависти. Я не слышу других эмоций, сир».
Василий шёл рядом с санями Фирсоффа, стараясь в движении своём не обгонять сидящую на санях Магду. Он был тем же простачком в гномьем костюме, с усталым невыразительным лицом, и казался совсем маленьким в сравнении с гордо выпрямившейся королевой. Его бы не узнавали, если бы не портреты с монет, но, и, узнавая, не сильно обращали внимание. Будучи на виду, он оставался почти не заметным, как того и хотел.
Дальше, через небольшой промежуток, шли сани мёртвой свиты мёртвого короля — последний выезд Фирсоффа, его траурный кортеж. Рядом с санями, не разрывая их длинного строя, шли сановники королевства и родственники, и друзья убитых. Кто был слаб, и не мог идти долгую дорогу по городу — до дворца, присаживался на сани к потерянным близким, скрывая их от молчаливых народных толп, и тогда не видели зрители лиц мёртвых, но видели горе на лицах живых. Куда его, это горе, спрячешь?
Ехала на санях дама Сайда, баронесса Лонтир, сидя у тела своего мужа-советника, рядом шла, держа её за руку, бледная от горя Сальва. С другой стороны саней тяжело шагала беременная, на последнем месяце, вдова Тараза, подсадив к телу отца двух сыновей: трёх и пяти лет. Возле следующих саней шёл, сцепивши от ненависти зубы, Яктук, командир роты Водяного. Он смотрел то на отца с пробитым стрелой виском, то на идущую впереди Сальву: держится ли, не нужна ли ей его помощь?
Шли родственники и друзья Морона, Сурата и барона Тандера. Шли родственники погибших стражей. Сотни и сотни людей шли в составе кортежа, тысячи смотрели на его молчаливое движение. Родственники выплакались, отголосили ночью, в лагере, и только редкими приглушенными всхлипами нарушали торжественную тишину торжественного шествия мёртвых…
Король Фирсофф возвратился в свою столицу.

4.

Близился конец движения: сани с Фирсоффом уже въехали на Дворцовую площадь. Василий этому рад был несказанно — его по-прежнему ломило от непривычки к верховой езде, а после седла долгий путь пешком — вовсе не отдых.
«— Добрались, сир! — довольно щебетала Капа. — Вот он, дворец раттанарских королей. Мы — дома, сир!»
Но не всё так складывается, как мечтается.
— Я вызываю тебя, самозванец! — окрик был громкий, близкий и настолько неожиданный, что король вздрогнул. Над Дворцовой площадью, и без того примолкшей, сгустилась тревожная и глубокая, до звона в ушах, тишина.
— Не сейчас, — не оборачиваясь, бросил в толпу Василий, стараясь сохранить невозмутимый вид. — После похорон.
Рядом, за правым плечом короля, лязгнул тащимый из ножен меч, потом послышались женский всхлип «Не-е-ет!» и вязкий звук пронзаемого мечом тела.
«— Ну, что же ты, Капа! — упрекнул Василий. — Проморгала?»
«— Осторожно, сир! — не прокричала, скорее — дико взвизгнула, Капа. - Сзади!»
«— Сам слышу!» — король обернулся и успел подхватить на руки тело падающей женщины.
— Она закрыла Вас от удара мечом, Ваше Величество, — пояснили из толпы.
Кто-то из солдат расстелил на снегу свой плащ, и Василий бережно опустил на него раненую. Над ней тут же склонились Баямо и Бальсар. Сани траурного кортежа проползали мимо в распахнутые настежь ворота дворцового парка.
— Что с ней, господа маги? — негромкий вопрос короля, казалось, было слышно во всех концах огромной площади. Толпа затаила дыхание, ожидая ответа.
— Мертва, сир, — Баямо выпрямился и сокрушенно развёл руками, — Ничего нельзя сделать.
Бальсар ограничился согласным кивком и закрыл убитой глаза.
Василий нагнулся и снова поднял женщину, затем положил её на проезжающие мимо сани с погибшими стражами. Кровь ударила королю в голову, и, едва сдерживая охватившее его бешенство, Василий посмотрел на виновного. В окружении обнаживших мечи солдат стоял человек в полном доспехе — только поднятое забрало шлема открывало бледное лицо с блеклыми, словно выцветшими на солнце, глазами. Окровавленный меч, выбитый стражами, лежал у его ног.
— Я принимаю твой вызов, и даю слово короля: после поединка ты будешь казнён за убийство этой женщины! — Хрустальная Корона сверкнула драгоценными камнями над безмолвной площадью.
Лёгкая улыбка скользнула по губам убийцы:
— После поединка меня некому будет казнить.
— Я сам тебя казню! Освободите нам место для боя!
Подошёл Тусон:
— Прошу Вас, сир, поручите его убить мне. Это пенантарский барон Неблин, мастер меча…
— Неблин? «Брат Наместник»? Тем лучше: смерть одного из адептов Разрушителя вполне согласуется с похоронами убитых Разрушителем людей. У вас с ним счёты, командор?
— Да, сир. Убив безоружного, к тому же — женщину, он нарушил наш кодекс мечников и обесчестил себя. Как мастер меча, я обязан наказать преступника. Кроме того, он нападал со спины — ещё один бесчестный поступок. Вы вправе не обращать внимания на его вызов, сир, — и тихо добавил, уже только для короля:
— Пожалуй, даже я с ним справлюсь с трудом.
Василий гневным взглядом ответил на попытку командора заменить его в поединке:
— Ценю ваше участие, командор, но больше никогда не предлагайте мне подобную помощь, если не желаете стать моим врагом… Кроме того, вы можете наказать только убийцу, а обвинение короля в самозванстве так и останется безнаказанным. Оскорбление нанесено мне — мне и отвечать. Это мой бой!
Эрин потянул Тусона за руку:
— Не мешайте Его Величеству, командор. Этот мастер меча из Пенантара плохо представляет, с кем связался. До поединка он, может быть, и был Неблин, а после — будет один только блин.
«— Верно, блин, будет блин!» — поддакнула провинившаяся Капа, но слышал её, как всегда, только король.

5.

Дворцовые стражи, руководимые Илорином, оттеснили толпу к стенам домов и выстроились кольцом вокруг места боя. Тусон и Паджеро начали проверять готовность бойцов и соответствие их вооружения правилам поединка.
Правил было немного. Одно из них касалось шлемов с забралами: боец на поединке не имел права скрывать своё лицо. Требование это, безусловно, ослабляло защиту, но зато позволяло избежать подмены одного из участников боя. Второе правило относилось к оружию. Хотя каждый из бойцов мог выбирать оружие по своему умению и вкусу, его противник имел право требовать примерного равенства в вооружении, которое и устанавливалось опытными бойцами, следящими за честностью поединка.
Так, например, считалось, что двуручный меч и боевой двуручный топор примерно равны по своим качествам, зато боец, выступающий против двуручного меча с мечом обычного размера, мог использовать ещё и кинжал. Правда, это правило — равенства вооружений — только недавно введенное Фирсоффом, на деле применялось крайне редко. И всё — из-за болезненного самолюбия раттанарцев, предпочитающих смерть в бою обвинению в трусости. Честь иногда выкидывает странные штуки, заставляя принимать заведомо проигрышный бой.
— Ваше оружие, барон Неблин? — вопрос Паджеро прозвучал сухо и хлёстко, словно удар кнута.
— Меч! Что же ещё? Только меч, и ничего больше, — барон явно намекал на пояс с двумя кинжалами на короле. Василий услышал и на такой же вопрос Тусона ответил:
— Только меч, командор.
После чего расстегнул пряжку пояса и отбросил его в сторону. По бледным губам Неблина снова скользнула лёгкая улыбка. Тусон заметил её и занервничал ещё больше. Рискуя впасть в немилость, он тихо спросил:
— Может, потребуете использовать в бою щиты, сир?
— Только меч, командор, — повторил король.
— Бойцы готовы? — громко спросил Паджеро. — Если готовы, выходите в круг!
Василий и Неблин шагнули навстречу друг другу.
«— Самодержец, мы пропали, — отыскала в памяти Василия подходящую к случаю цитату неугомонная Капа. — Рядом с Вами, сир, он — настоящий бугай!»
Неблин был выше короля почти на голову и пропорционально сложен. Широкий в плечах, узкий в бёдрах, с длинными руками и ногами, он, в сравнении с коренастым, приземистым королём, смотрелся намного внушительней и опасней.
— Ну, что, гном-переросток? Успел приготовиться к смерти? — прошипел барон Василию, прежде, чем скрестил с ним мечи.
Король не ответил — обмен оскорблениями вряд ли мог помочь победить, а сбить болтовнёй дыхание было проще простого. И без того, казалось, все преимущества на стороне Неблина: длинные руки позволяли ему дотягиваться до Василия, находясь вне зоны поражения королевским мечом, а длинные ноги давали возможность, при необходимости, сблизиться с Василием, нанести удар, и снова отойти на безопасное расстояние. Меч у барона тоже был длинней, потому что любой мало-мальски хороший фехтовальщик подбирает оружие в соответствии со своим ростом.
Поединок стал новым испытанием для короля. Несмотря на славу отличного бойца и умелого воина, прилепившуюся к Василию после битвы за Храмы Скироны, опыта у короля не было никакого. Память — памятью, но настоящего бойца делает собственный характер, а не воспоминания о чужих воинских подвигах, пусть и рефлексорно связанные с мышцами тела.
В общей свалке у Храмов Василий ни разу не оставался наедине с противником: рядом были и раттанарцы Брашера, и скиронские дворцовые стражи. Промахи и ошибки короля во владении мечом, если они и были, легко исправлялись действиями прикрывающих его спину солдат. Как-то само собой разумелось, что после всего совершённого в Скироне король не может не быть храбрым и умелым.
Уверено в этом было всё окружение короля, да и сам Василий не имел ни времени, ни повода выяснять границы, как собственной храбрости, так и реального боевого своего мастерства. Пока что единственным своим недостатком в предстоящих сражениях он видел только недоразвитую выносливость.
Теперь же, уставший от недосыпания, недомогающий после верховой езды, король стал заложником воинской, да что там воинской — королевской чести, и вышел на поединок не готовым к нему ни морально, ни физически. Знал бы Эрин о самочувствии Василия — не был бы так уверен, когда удерживал Тусона.
Неблин выглядел бодрее короля и к действиям перешёл сразу. Он провёл несколько осторожных атак, прощупывая защиту Василия и не забывая после каждой из них отходить на безопасную дистанцию. Король защищался грамотно, но опытные рубаки обратили внимание на некоторую запоздалость в действиях короля. Отбивая выпады барона, он еле-еле успевал, и изменение скорости боя неизбежно привело бы к поражению Василия.
Как мастер меча, Неблин не мог не заметить этого, и стал понемногу наращивать темп. Уже и не искушённые в фехтовании зрители с удивлением смотрели на беспомощность своего нового монарха. С удивлением, потому что считалось — нет фехтовальщиков лучших, чем соргонские короли, и мало было желающих за все пятьсот лет существования королевств убедиться в этом лично. И уж совсем не существовало таких, кто сумел бы это мнение опровергнуть. По всему выходило, что Василию предстояло стать первым королём, убитым на поединке.
Провалившись в защите, король пропустил сильнейший удар в голову. Как ни был прочен сработанный гномами шлем, но и меч у барона оказался не худшего качества: голова Василия уцелела только благодаря высокому гребню шлема. Сильный удар бросил короля на колени, и от повторного — смертельного — удара его спасло чудо: меч Неблина застрял в разрубленном гребне.
Чтобы освободиться, барону пришлось несколько раз дёргать меч к себе, пока он не сорвал с короля шлем (не выдержал замок застёжки) и, удалившись на безопасное расстояние, махать мечом, стряхивая с клинка эту неожиданную помеху. Василий тем временем поднялся, и спокойно ждал готовности Неблина продолжать поединок. Никто, после столь неудачного начала боя, пожалуй, не осудил бы, напади король на занятого шлемом противника: одним только благородным искусством фехтования смертный бой даже мастеру выиграть не под силу. Сражаясь за свою жизнь, человек пускает в ход и ноги, и зубы, не говоря уже о бесчисленном количестве пакостных боевых приёмов. А не использовать любое затруднение противника — было ошибкой непростительной, и часто последней. Король же — ждал.
— Скоро ты там? — поторопил он барона. — Поединщик хренов!
Говорил Василий спокойно, не выказывая в голосе ни усталости, ни сбитого дыхания. Зато насмешки в нескольких сказанных им словах было хоть отбавляй.
Неблин дёрнулся, как от пощёчины, и, наступив ногой на шлем, наконец-то избавился от ненужного трофея. Атаки он возобновил сразу же, но… Против него словно вышел другой боец, ловкий, быстрый и очень умелый. Мастер — не чета Неблину.
Всё былое преимущество барона корова языком слизала. Не помогали ни длинные ноги, ни длинные руки, ни более длинный меч: король не давал Неблину отойти на безопасную дистанцию, тесня его по кругу, не нанося, впрочем, решающего удара.
Он бил барона мечом плашмя, как нашкодившего мальчишку бьёт ремнём отец, и эта унизительная порка приводила барона в бессильное бешенство.
Шлепок мечом по пальцам правой руки, и из разжавшихся пальцев барон роняет свой меч. Василий ждёт, пока противник поднимет оружие. Ещё один шлепок, и меч барона отлетает на несколько шагов. Завершающего удара нет, и Неблин снова поднимает оружие. Шлепок, и меч барона опять на снегу.
— Сабельку-то подними, — снова слышен полный издёвки голос короля.
Неблин устал, Неблин выдохся, Неблин повис на короле, как виснет на сопернике вошедший в клинч боксёр. Левой рукой он пытается обнять короля — так поначалу показалось зрителем. Потом все увидели блеск кинжального лезвия, ползущего по спине короля. Непробиваемая гномья кольчуга расползлась под нажимом баронова кинжала, но в тело короля лезвие не вошло: «чешуя» не дала.
Тут даже необычный кинжал барона спасовал. Король потерял спокойствие, король разъярился.
— Твоё оружие — только меч, говоришь? — он отбросил в сторону свой и влепил Неблину пощёчину. Пенантарский мастер меча не успел после удара кинжалом отскочить от короля, только чуть отклонился назад, и королевская ладонь в железной перчатке, скользнув по лицу противника, своротила ему набок нос.
Король тут же нанёс удар левой, но уже кулаком и по корпусу, а не в голову.
Железный нагрудник барона вогнулся, вмялся от этого удара, и молчаливые зрители ясно услышали хруст бароновых рёбер. Удары посыпались один за другим, и барон шатался от них, но стоял. Вот только руки его повисли бессильными плетями, не выпуская, впрочем, ни меча, ни кинжала.
— Только меч, говоришь? — снова и снова повторял Василий, не прекращая избиения. Он наносил удары расчётливо и метко, не давая Неблину возможности ни отойти, ни упасть. Из-за более низкого своего роста король бил только по животу и груди, и каждый удар отзывался внутри барона глубоким грудным всхлипом. Наконец у того изо рта сплошным потоком хлынула кровь, и он стал валиться на Василия, уронив оба своих клинка. Двумя последними ударами — в голову — король остановил это падение и смял лицо Неблина, превратив его в кровавое месиво.
Изуродованный барон застыл перед королём на коленях, всё ещё пытаясь бороться: пальцы правой его руки тщетно шарили по рукояти меча, не в силах охватить её. Меч Неблина поднял Василий, ногой отбив бессильную баронову руку.
— Слово короля! Казню тебя за убийство! — Василий проявил Корону и одним коротким взмахом меча снёс с плеч голову барона. Обещанная казнь убийцы состоялась.
Меч, осквернённый убийством женщины и казнью, король тут же сломал о колено и бросил обломки на безголовое тело Неблина. Посмотрев на окровавленные кольчужные перчатки, он, одну за другой, стряхнул их с рук туда же, вслед за мечом.
Первый поединок короля закончился его бесспорной победой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1.

Из ближайшего дома вынесли кресло, и Василий, благодарно кивнув в толпу, устало опустился в него. Возле короля сразу же захлопотали Баямо с Бальсаром, отирая кровь со лба: удар, разрубивший шлем, всё же нанёс небольшую рану на королевском темени. Затем обмыли тёплой водой руки короля, чтобы определить, чьей кровью они испачканы. Оказалось, что у Василия сбиты все костяшки на кулаках: в нервной спешке готовясь к поединку, он не надел под кольчужные других перчаток, и, конечно же, рассадил себе руки, избивая барона.
Круг, образованный для поединка, не расходился: раттанарцы с интересом наблюдали сначала, как исцеляют их короля, затем — как король, жадно глотая, захлёбываясь и обливаясь, пьёт поднесенное ему вино. Отследили глазами Эрина, который осмотрел отрубленную голову, качнув её носком сапога, помотал королю отрицательно и, подобрав кинжал и обломки меча, ушёл из круга. Чего-то, всё-таки, не хватало для завершения эпизода с поединком. Что-то должно было произойти ещё, и знали об этом зрители, и знал об этом король.
Василий сидел, обводя взглядом первые ряды стоящих вокруг людей, пока не заметил Илорина, державшего за руку девочку лет пяти. Рядом, с суровым выражением на лице, стоял мальчишка постарше, примерно восьми лет. Это были единственные дети, которые так открыто смотрели на кровавую схватку, и король удивился: Илорин не был женат, и родни у него здесь, в столице, как помнится, не было.
— Лейтенант Илорин, подведите ко мне детей! Кто они?
— Это дети той женщины, сир.
— Мою мать зовут Гайя, Ваше Величество, — поправил лейтенанта мальчишка.
Голос его был по-детски звонок, но в нём Василий услышал нотки взрослого мужества.
— А твоё имя как?
— Меня зовут Индур, Ваше Величество. А сестру — Салана.
«— Какие красивые у них имена, сир! Да и мордашки у детей симпатичные…»
— Кто у вас остался из родных, Индур?
— Кроме матери не было никого, Ваше Величество. Жаль, что я ещё мал и сам не смог отомстить за неё.
— Извини, что помешал твоим планам, но оскорбление было нанесено и мне тоже. Я не мог оставить его безнаказанным.
— Смерть убийцы была достаточно позорной, Ваше Величество. Я удовлетворён.
— Называй меня «сир». Ты и твоя сестра имеете на это право. Я — должник вашей матери, а, значит, и ваш. Илорин, позаботьтесь о детях, и приведите их на вечерний приём. Там и решим, как нам с ними поступить.
Завершила сцену с поединком вездесущая Капа, которая сочла этот момент неподходящим для молчания.
«— Сир! — сказала она. — Ох, и умеете Вы незаметно придти в город! Чего-чего, а этого у вас не отнимешь…»

2.

Первым делом Василий прошёл к воронке, выжженной в земле гостинцем Разрушителя. Ямища впечатляла своими размерами, в пропорции с создавшим её малым объемом горючей жидкости. Ничего похожего по описанию в памяти короля не нашла даже дотошная Капа.
«— Сир, в Вашей голове пусто, как кармане у пьяницы. Про такую горючую штуку — фактов ноль, слухов ноль, анекдотов ноль, и любой другой информации — ноль. Не верите — вспоминайте сами!»
Василий и не рассчитывал на особую удачу: таинственная горючка, скорее всего, не имела земных аналогов. Да и по знаниям король отнюдь не слыл энциклопедистом. Поэтому следующим его шагом в резиденции раттанарских королей стала обещанная беседа о здоровье королевы. Число участников разговора король ограничил четырьмя особами, считая и себя среди них. Приглашены были в кабинет короля Её Величество королева Магда, Верховная жрица Матушки Апсала и капитан Паджеро.
— Причина Вашей болезни, Ваше Величество, одна из самых важных соргонских тайн, и мы должны сделать всё, чтобы так оно и оставалось до поры, до времени. Не мне вам всем говорить, что означает рождение прямого наследника в одной из королевских семей Соргона. Да-да, капитан, королева беременна, и примерно через полгода у вас родится брат. Мы должны спасти не только жизнь будущему ребёнку, но и сохранить существующий сейчас принцип наследования, при котором Корона выбирает короля. Любой другой механизм внесёт ненужную смуту в беспокойные умы баронов и прочих троноискателей, и не будет спокойной жизни ни у ребёнка, ни у Вас, Ваше Величество. А сын Фирсоффа ещё послужит Соргону…
— Вы убеждены, что будет сын, сир?
— Спросите у жрицы. Госпожа Апсала, я прав?
— Я не понимаю, сир, откуда Вам это известно. Только жрицы Матушки высшего ранга могут определить пол будущего ребёнка до его рождения. Видно, в силе соргонских королей и наших жриц много общего. Да, Ваше Величество, у Вас будет сын.
— Вы уже решили, что нам делать, сир? — Паджеро воспринял новость с бесстрастностью опытного солдата.
— Решил, капитан, и главную роль придётся играть вам. На мой взгляд, только вы, капитан, сможете обеспечить надёжную защиту ребёнку.
— Кто защитит ребёнка надёжней матери, сир? Пока я жива и пока я королева Раттанара… Никто не посмеет обидеть сына королевы!
— Сын королевы будет причиной постоянных интриг, и потому — в опасности, как прямой наследник короля Фирсоффа. Я уже говорил, что не желаю этого…
— Тогда я спрячусь где-нибудь в глуши, где никто не узнает ни меня, ни ребёнка…
— Этому тоже нет никакой гарантии… Что не узнают, я имею в виду. А там защитить будет некому ни Вас, Ваше Величество, ни ребёнка. Мы не можем ни открыто признать сына Фирсоффа, ни надёжно спрятать его от посторонних глаз…
— Что же мне делать? — Магда чуть не плакала от безысходности. — Я не стану прерывать беременность, сир… Я не откажусь… Я столько лет этого ждала… Ребёнок не только мой, он и — Фирсоффа… Должен же быть какой-нибудь выход!
— Ваше Величество, выслушайте моё предложение. Я для этого и затеял нашу встречу. Главная идея моего плана — мы не станем прятать ребёнка, мы спрячем его происхождение, и спрячем так, чтобы Вы, Ваше Величество, не утратили права держать ребёнка возле себя.
— Я согласна на всё ради ребёнка! Но, разве такое возможно, сир?
— Да, Ваше Величество, если мы будем думать о благе ребёнка и благе Соргона. Как ни странно, но оба эти понятия тесно связаны между собой. Скажите, Ваше Величество, многим ли известно, что капитан — Ваш приёмный сын?
— Мы никогда не делали из этого секрета, но и шума по этому поводу никто не поднимал. Когда Фирсофф стал королём, наш мальчик уже в чине капитана командовал заградотрядом. Перевод на ту же должность в дворцовую стражу — единственное передвижение по службе, которое Паджеро получил от отца. Но он был этого достоин, потому что был лучшим. Даже наши недоброжелатели не стали возмущаться его назначением. Существует закон, не признающий за приёмными детьми права на наследование имущества усыновившей их семьи. Поэтому приёмыш в Соргоне не может стать ни бароном, ни королём, и присутствие Паджеро во дворце, рядом с нами, не раздражало поборников Короны и не привлекало к нему внимания тех, кого Вы, сир, называете троноискателями.
— Пришло время напомнить о вашем родстве, Ваше Величество. Нужно, чтобы о родственных отношениях капитана и королевской семьи судачили во всех уголках королевства. Внебрачные дети, как я понимаю, наследовать могут?
— Да, сир, если король признает их, по просьбе одного из родителей, законными детьми.
— Ну, за этим дело не станет: знакомый мне король признает законным вашего, капитан, сына. Конечно, когда он родится от одной из ваших случайных связей. Вы, Ваше Величество, на правах бабушки, сможете возиться с ребенком приёмыша сколько Вашей душе будет угодно. Остаётся ещё одно: сын короля не должен становиться каменщиком — как говорится, положение обязывает. Мы обеспечим ребёнка благополучным будущим, это в наших силах. Вам, капитан, и ради ребёнка, и по вашим заслугам, придётся поменять общественное положение. Пора вам превратиться в дворянина и занять достойное место в свите нового раттанарского короля. Король Фирсофф мечтал об этом, и мы постараемся осуществить его мечту. Место первого советника короля в новом раттанарском Кабинете вас устроит, капитан?
— Бароны будут возмущены, сир…
— Не думаю, капитан. Недовольны, может быть, но не возмущены — не осмелятся. Война, капитан, развязанная не без их помощи, сделала почти всех баронов верноподданными. А со строптивыми я знаю, что нужно делать…
— Скажите, сир, а как Вы думаете скрыть мою беременность от раттанарского Двора? Растущий живот не спрячешь от любопытных глаз.
— Нам поможет госпожа Апсала. Когда одежда обычного покроя перестанет хранить Вашу тайну, Ваше Величество, Вы удалитесь от Двора, чтобы молиться в Храме Матушки о процветании Раттанара, и проведёте там столько времени, сколько понадобится, в полном уединении, общаясь с миром только посредством писем и через госпожу Апсалу. После родов Вы снова займёте место на троне Раттанара, приняв на себя заботы о сыне неотлучно находящегося при короле первого советника. Такой у меня план… Можете ли вы, кто-нибудь, предложить лучший? Если да, то я слушаю…

3.

Подготовку тронного зала к большому вечернему приёму Василий забраковал:
— Почему здесь стоит только один трон? Где, по-вашему, буду сидеть я?
— Это Ваш трон, Ваше Величество.
— Тогда где будет сидеть королева Магда?
— Но, Ваше Величество, с Вашим приездом она уже не королева!
— С каких это пор дворцовые лакеи решают, кто в Раттанаре король, а кто — нет? Поставьте на возвышение второй трон и запомните мои слова: король однажды — король навсегда! — Василий снова повторил эту великую фразу, которой предстояло стать основой для политических отношений в Раттанаре. — И ещё запомните: тот, кто не будет упоминать имя Её Величества должным образом, рискует остаться без языка. Это ясно? Тогда пойдём дальше… Скажите, вы считаете правильным, что Верховная жрица Апсала будет на приёме стоять в толпе среди подданных? По-моему, это недопустимо. И принесите кресла для женщин и стариков. Я не желаю подвергать их такому испытанию, как многочасовое топтание у трона. Вам что-то не нравится в моих словах? Всё в порядке? Тогда исполняйте.
Кресла поволокли в тронный зал со всего дворца, разнообразные и разностильные, за креслами, вторым рядом, расставили стулья. Для прочих гостей, чьи ноги могли выдержать топтание на месте в течение нескольких часов, оставили пространство между спинками стульев и стенами зала.
— Совсем другое дело, — одобрил король. — Нужно будет изобрести здесь что-нибудь вроде трибун, чтобы не перетаскивать мебель с места на место, когда мне захочется увидеть своих подданных…
«— Правильно, сир! Шайбу-у! Шайбу-у! — отозвалась Капа. — А ворота поставим: одни вместо трона, а вторые — на входных дверях. Первую команду, под названием «Динамо», тренировать буду я. Вам, так и быть, уступаю «Черноморец». Даёшь чемпионат Соргона по футболу!»
«— Ты бы подумала, лучше, почему проморгала этого Неблина…»
«— Я подумала, сир. Ненависть. Всё дело в ненависти. Я же говорила Вам, сир, что не чувствую ничего, кроме ненависти и боли. Ненависть барона ничем не выделялась среди прочей — он же был не пустоголовый. А на кого направлена ненависть, я ещё не научилась определять. Так и проморгала, сир… Но Вы же не оставите детей этой несчастной женщины… Гайи?»
«— Нет, конечно же, нет…»
«— Скажите, сир, а почему Вы так странно вели себя на поединке? От этого удара у меня все мысли разбежались, до сих пор не соберу».
«— Я тут не при чём, Капа. Сначала я сражался сам, как умел, и как здоровье позволяло. А потом — уже и не знаю, кто. Думал, ты вмешалась… Если нет, значит — опять соргонские штучки специально для короля. Тот прилив сил, который у меня начался после удара, больше ничем не объяснить. Все эти королевские чудеса с грамотами и монетами, переделанная в майку «чешуя», теперь победа в поединке… Мне иногда кажется, что я черпаю энергию со всего Соргона, да и силу тоже: помнишь, как вогнулся нагрудник Неблина от удара кулаком? Никогда я не был способен на удар такой силы… Человек ли я ещё, Капа?»
«— Добро пожаловать в клуб неизвестных науке созданий. В нашей компании Вы найдёте снежного человека, русалок, домовых, и прочая, и прочая, и прочая… А председателем клуба числится Ваша покорная слуга — бестелесная сущность Капа Хрустальная… Хотя, наверное, Вы всё ещё человек, и наш клуб сможете посещать только в качестве гостя…»

4.

В тронный зал король вошёл без предварительного объявления через боковую дверь, и потому заметили его не сразу: неразбериха в зале была полная. Ошарашенные новшествами, придворные не знали, как себя вести, пытались выяснить друг у друга новый церемониал приёма и толпились в центре зала или жались к его стенам — подальше от кресел и стульев, поставленных неизвестно для кого. Оказалось, никто ничего не знал и никто не был готов усесться на одно из мест, из опасения вызвать гнев у нового короля. На слова старшего лакея, пытавшегося объяснить им пожелания Василия, не обращали внимания.
Король усмехнулся и, поднявшись на возвышение к трону, по-разбойничьи свистнул в два пальца. Упала тишина.
— Рад видеть вас, господа и госпожи придворные, а также гости Раттанара! Извините за плохо подготовленный к приёму зал. Первый блин — сами понимаете, всегда комом. Поэтому, перед тем, как мы с вами займёмся делами государственными, немного времени уделим организационным вопросам. Ваше Величество! — Василий сбежал с возвышения навстречу входящей в зал Магде. - Прошу Вас занять Ваше место на троне Раттанара, — и начал пояснять придворным:
— Её Величество согласилась помочь мне и взяла на себя, не смотря на нездоровье, управление королевством. Это, чтобы мы с вами быстрее изгнали Масок из Соргона…
С этими словами Василий проводил королеву на отведенное ей место, усадил и обернулся к залу:
— Теперь с вами, господа и госпожи. Вы видите кресла и стулья? Их поставили для женщин и пожилых мужчин, которым будет затруднительно выстоять весь приём. К следующему разу и кресел будет больше, и сами кресла будут получше. Сейчас воспользуйтесь тем, что удалось собрать во дворце за столь короткое время. Вас, госпожа Апсала, я прошу занять это кресло, — Василий подвёл жрицу к первому от тронного возвышения креслу с правой стороны. — Садитесь, пожалуйста…
— Почему она будет сидеть первой? Это моё место по праву!
— О, первосвященник Ардифф! Вы, как всегда, полны мятежных настроений. Сколько крови вы попортили королю Фирсоффу! Но тогда было мирное время, Ардифф. А сейчас — война. Если вы будете мне надоедать, я вас попросту повешу. В Раттанаре каждый будет сидеть там, где я сочту нужным его посадить. («Или куда посажу» — тут же подсказала королю Капа). У вас есть какие-нибудь возражения? Я надеюсь, что мы поняли друг друга…
Ясное дело, король сразу же попал в список личных врагов Ардиффа и даже возглавил его, но, на счастье первосвященника, не узнал об этом. Правда, Капа предупредила Василия:
«— Это скрытый враг, сир!»
«— Знаю, Капа, спасибо. Но он пока не изменник».
— Рассаживайтесь, дамы и господа, рассаживайтесь. Вам нет смысла спорить за близкие к трону места: где бы вы ни сидели или стояли, я вас найду, когда вы мне понадобитесь. Господа военные, помогите поделить кресла и стулья: у нас мало времени…
По залу забегали стражи, замелькали в толпе Паджеро, Эрин, Илорин и Тусон.
«— Оказывается, военные могут навести порядок и без стрельбы, сир, — похвалила Капа. — Давайте научим придворных строем ходить. Ать-два, ать-два! Левой! Правой! Запевай!»
— Мы все сегодня скорбим по погибшим, — заговорил король, когда суета в зале прекратилась, и Эрин помахал ему рукой: всё, мол, в порядке. — Каждый достойный человек, покидая этот мир, оставляет в наших душах незаживающую рану. Но скорбь не освобождает человека ни от обязанностей, ни от чувства долга. Живые должны жить! Королевство должно жить! И для этого мы обязаны собой заменить павших, как в любом бою павшего воина заменяет его товарищ. А мы сейчас ведём смертный бой с Масками… Королевство должно жить! Поэтому, прежде чем мы перейдём к прошениям, жалобам и прочим важным вопросам, я хочу пополнить наш Кабинет. Число королевских советников я увеличу до четырёх: два советника-дворянина, два советника из прочих сословий. Число министров я тоже намерен увеличить: война требует от нас гибкости и перемен. Но сначала — советники. Капитан Паджеро!
— Я здесь, сир! — Паджеро вышел в центр зала.
— За заслуги перед Короной и долгую верную службу Раттанару я, Василий Раттанарский, король по выбору Короны, жалую тебе, воин, и потомкам твоим, дворянство и земли, бывшие землями изменников: барона Фехера, барона… - Василий назвал ещё два родовых имени, — а также жалую тебе и потомкам твоим город Бахарден с прилежащими землями. Эти земли — земли трёх баронств и города Бахардена — я объединяю в одно Бахарденское графство, и жалованный тебе, и потомкам твоим, титул будет: граф Бахарденский. Графский герб я утверждаю такой: под графской короной четыре башни, как символ четырёх земель, вошедших в графство. Внизу девиз: ВСЕГДА ВЕРЕН. Вот тебе, Паджеро, граф Бахарденский, грамоты на дворянство и жалованные земли…
Василий спустился с тронного возвышения и протянул капитану два свитка, перевитых зелёным шнуром, взятые им, конечно же, из воздуха. Паджеро принял у короля свитки, и руки старого солдата дрожали от волнения, как и слезинка в уголке левого глаза.
— Ваш опыт, граф, и ваши знания делают вас незаменимым советником для любого короля, и я прошу вас занять эту должность, и войти в состав Кабинета. Вы свободны, граф…
— Это неслыханно, сир, — выдавил из себя барон Геймар. — Ещё ни один король в Соргоне не жаловал никому дворянства…
— Барон, воздержитесь от прилюдного осуждения своего короля, да и тайком я не советую вам этого делать. Вы же не изменник, барон? Я был уверен, что нет. Скажите, барон, есть ли у вас преемник на посту главы Дворянского Собрания? Я хотел у вас спросить: есть ли кому вас заменить на этом посту?
— Заменить всегда можно, сир, но я ещё не думал уходить с этой должности…
— Придётся, барон, и подумать, и уйти. Кандидатуру вашего преемника мы обсудим на заседании Кабинета, на котором вы будете присутствовать в качестве советника короля, если, само собой, принимаете эту должность. Принимаете? Прекрасно… Таким образом, два советника от дворян у короля есть. Советники от прочих сословий… На этих местах я вижу вас, глава Маард, и вас, господин королевский прокурор Рустак. Теперь перейдём к министрам. Министр Велес, готовы ли вы продолжать работу в Кабинете?
— Да, сир, готов.
— Министр Инувик, вам тот же вопрос.
— Я готов, сир, продолжать свою работу…
— Мастер-маг Кассерин!
— Я здесь, сир!
— Я предлагаю вам заменить погибшего министра Демада на посту министра образования и науки. Принимаете ли вы это назначение?
— Принимаю, сир, и благодарю за честь.
— Купец Ахаггар!
— Я здесь, Ваше Величество!
— Я предлагаю вам занять в Кабинете пост министра торговли, вместо погибшего министра Тараза.
— Я… Я согласен, Ваше Величество, но справлюсь ли?
— Справитесь, я уверен. Капитан Вустер!
— Я здесь, сир!
— Вы — теперь военный министр, вместо министра Тандера.
— Слушаюсь, сир!
— Замену несчастному Сурату в казначействе мы подыщем на заседании Кабинета. Теперь о новых министерствах. Война — это не только убитые. Это и огромное число раненых, это калеки, это — сироты. Задача одного из новых министерств — заботиться о них: исцелять, содержать и оказывать всемерную поддержку и помощь. Я назвал это министерство — министерством веры и здоровья, и заниматься ему не только здоровьем телесным, но и здоровьем духовным, которые неотделимы одно от другого. Это министерство я прошу возглавить вас, госпожа Апсала: у вас даже штат уже набран — жрицы Матушки. Помощь жриц в Скироне была просто неоценима…
— Благодарю Вас, сир, я принимаю это назначение.
— Ещё одно новое министерство — министерство народностей. В Соргоне живут, кроме людей, гномы, эльфы и орки. Мы пока имели дело только с гномами, но надо смотреть вперёд, в будущее. Война, наверняка, затронет и другие народы, и нам следует быть наготове. Министерство народностей я прошу возглавить вас, мастер Бренн. 
— С радостью, сир, с огромной радостью…
— И последнее: кто не согласен с моими действиями, может их оспаривать любым, кроме измены Раттанару, способом, вплоть до поединка. Мой меч всегда к услугам недовольных…
«— Так они и стали с Вами драться, сир. Ищите дураков!»

5.

— Ваше Величество, у меня жалоба! Выслушайте меня, Ваше Величество! — в центр зала выбежал здоровенный парень с гулей на лбу и разодранной щекой. — Я требую королевского правосудия. Умоляю, Ваше Величество, выслушайте меня!
— Охотно. Кто вы?
— Тимон! Моё имя — Тимон. Я из дома Лонтиров, и ближайший непрямой наследник по мужской линии.
— Слушаю вас, Тимон. Мы все слушаем. Говорите.
— Мы, Лонтиры, не берём оружия в руки. Так повелось издавна, Ваше Величество. И некоторые самонадеянные молодые люди пользуются этим для достижения своих неблаговидных целей…
— Вам нанесли оскорбление, на которое вы не можете ответить, так как не прибегаете к оружию? Верно?
— Да, Ваше Величество. Тринадцать дней назад я и несколько моих родственников были силой изгнаны из нашего родового дома здесь, в Раттанаре. Что мы, безоружные, могли сделать против вооружённых до зубов солдат?
— Вы подавали жалобу кому-нибудь из господ, отвечающих за порядок в городе?
— Да, Ваше Величество. Я жаловался командору Тусону на действия его подчинённых. Командор высмеял меня и не стал наказывать своего любимчика Яктука…
— Значит, бесчинствовал в вашем доме лейтенант Яктук? Лейтенант Яктук присутствует? Покажитесь нам, лейтенант.
Из толпы придворных вышел Яктук и остановился в стороне от Тимона.
— Это он бесчинствовал, Ваше Величество. Он и сержант Хобарт. Оба из роты Водяного.
Толстый сержант присоединился к своему командиру.
— Вы можете указать причину подобного поведения названных вами господ?
— Лейтенант Яктук, воспользовавшись гибелью барона Лонтира, домогается руки его внучки дамы Сальвы, в нарушение закона о наследовании.
— Что вы имеете в виду?
— Когда не остаётся прямых наследников по мужской линии, титул барона передаётся по женской, ближайшему к наследнице родственнику-мужчине. То есть — её мужу. Дама Сальва после замужества передаст мужу титул барона Лонтира. Яктук не имеет права жениться на ней, так как он уже сам барон и принять титул барона Лонтира не может. Сальва должна выйти замуж за мужчину из нашего дома, чтобы титул сохранился в семье.
— Поскольку вы — ближайший наследник по мужской линии, то именно за вас? Так?
— Да, Ваше Величество.
— Что вы нам посоветуете, барон Геймар? Как нужно поступить в данном случае?
— В ситуациях, подобных этой, так и поступают, Ваше Величество. Тимон имеет все права на руку дамы Сальвы.
Василий увидел, как побледнел при этих словак Яктук. Побледнел, но сдержался: ни стона, ни вскрика, ни жеста.
— Что скажет нам дама Сальва? Она здесь?
В центр зала выбежала уже знакомая королю фрейлина Магды. Женщина была взволнована и очень хороша собой.
— Ваше Величество! Ваше Величество! Я не имею ни малейшего желания выходить замуж за Тимона. Не принуждайте меня к этому, Ваше Величество! Ему, кроме титула, ничего не нужно. Так отдайте ему титул, а мне оставьте Яктука…
— Вы, милая девушка, титулами не разбрасывайтесь — это вам не шпильки. Сами видите, что происходит, когда баронами становятся случайные люди. Попробуем решить вашу проблему мудро. Сначала я хотел бы знать, что думает лейтенант Яктук. Говорите, лейтенант.
— Мы с Сальвой решили пожениться, Ваше Величество. Ждали только возращения моего отца и её деда, чтобы объявить о помолвке. Теперь всё запуталось, но я не намерен отказываться от женщины, которая мне дорога…
— Ну, не так уж и запуталось. Я хотел бы знать, как именно сформулирован этот пункт закона о наследовании. Кто-нибудь может мне в этом помочь?
— У меня есть свиток с этим законом, Ваше Величество. Вот он, взгляните, - Тимон протянул королю свиток. — Я сам переписал его в библиотеке городского суда.
Король прочитал раз, потом ещё раз. Задумался. Весело улыбнулся, найдя решение:
— Да, тут так и сказано: «…передаёт титул и все связанные с ним права ближайшему родственнику-мужчине…» Скажите, Тимон, сын дамы Сальвы будет ближе ей в родственном отношении, чем вы?
— Разумеется, Ваше Величество, ведь он унаследует половину крови матери.
— Вот вам и решение, Тимон, благодарю за помощь. Поскольку будущий муж дамы Сальвы не может получить из её рук титул барона Лонтира, так как сам является бароном, титул барона Лонтира переходит к первому по рождению сыну дамы Сальвы, поскольку он — самый близкий родственник наследницы. Что же касается вашей жалобы, Тимон, то вы забыли почему-то упомянуть, что насилие к вам и вашим родственникам было применено в ответ на ваше наглое поведение в доме перенёсшей горе женщины. Вам не следовало угрожать баронессе Лонтир, ведь она сейчас — старшая в вашем роду.
— Но, Ваше Величество, Яктук не воспитает настоящего Лонтира… — Тимон не сдавался.
— Вы об отказе от оружия? Граф, расскажите нам, как погиб барон Лонтир.
— Он погиб в бою, сир, погиб, сражаясь.
— Безоружным?
— Да, сир.
— Вот вам ещё один ответ, Тимон. Новый барон Лонтир сам выберет: брать ему оружие или нет. А я бы посоветовал добавить на герб, к сломанному копью Лонтиров, девиз: «И безоружный — не сдаюсь!» Тогда всё станет на свои места.
— Благодарю Вас, Ваше Величество, — Сальва склонилась перед королём в глубоком поклоне. — Против такого решения трудно что-нибудь возразить.
— Решение ещё не выполнено, дорогая девушка. У нас война, и оно может остаться только в наших планах. Лейтенант Яктук — солдат, и я не могу позволить ему отсиживаться возле вашей юбки. Чтобы ваш король не оказался пустозвоном, вам придётся поторопиться и с браком, и с детьми. Завтра мы хороним погибших. Послезавтра — свадьба. На третий день выступаем.
— Но, Ваше Величество! Как же обязательный полугодовой траур? — упрямился Тимон. — Нельзя играть свадьбу сразу после похорон!
— Госпожа Апсала, как вы думаете, вправе ли мы нарушить некоторые обычаи ради любящих друг друга людей, зная, что ещё одной возможности им может не представиться? Так ли привередливы соргонские боги, чтобы помешать короткому счастью двух любящих сердец?
— Законы и обычаи у нас, людей, диктуются необходимостью. Они не могут быть вечно неизменными, так же, как меняемся и мы сами. Горе по погибшим не станет меньше оттого, что мы не соблюдём полугодовой траур. Горе — это внутреннее состояние человека. Соблюдение же траура — дань приличиям, и в мирное время приличия сильно отличаются от этики поведения военных дней. Когда Смерть собирает свою жатву, живым хочется успеть сделать как можно больше до своего смертного часа. И это правильно: мы рождаемся для жизни, а не для смерти. Я готова сама провести обряд бракосочетания для любой пары, в которой мужчина уходит на войну. Как Верховная жрица Матушки я одобряю Ваше решение, Ваше Величество. Мою богиню прозвали Матушкой, потому что она — мать для нас всех. А какая мать не желает счастья своим детям?
— Я рад, госпожа, что наши мнения так совпадают. Дело за малым. Дама Сайда, баронесса Лонтир, нет ли с вашей стороны возражений против замужества вашей внучки?
— Есть, Ваше Величество. Замужеству должно предшествовать сватовство, а руки моей внучки никто не просил ни для себя, ни для кого-нибудь другого.
— И в самом деле, не по-людски выходит, — сказала Магда.
— Благодарю Вас, Ваше Величество, — откликнулась баронесса на простонародное «не по-людски» королевы — Есть обычаи, нарушения которых никакая война не спишет.
— Моё упущение — мне и исправлять. Лейтенант, ваш отец служил Короне и раттанарскому королю, и погиб на этой службе. Кому же и быть сватом, как не мне? Если у вас нет других планов на этот счёт, конечно.
— О такой награде я и мечтать не смел, Ваше Величество.
— Барон Геймар, нет ли какого-либо закона, запрещающего королю выступать в роли свата?
— Такого закона я не припомню, сир.
— Вот и прекрасно. Баронесса, у вас есть товар, у нас есть купец — статный молодец…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1.

Следом за королём историю на приёме творил Эрин. 
Князь Ордена и первый рыцарь Соргона, посвящая героев Раттанара — в рыцари, чувствовал себя намного уверенней, чем в Скироне. И не только опыт проведения церемонии был тому причиной, и даже не доверие к шкатулке, выдающей беспрепятственно рыцарские «причиндалы», как назвала Капа шпоры и гербовые цепи вместе с Грамотами. Эрин был счастлив — наблюдая за уверенной поступью короля по политическим лабиринтам королевства, и глядя, как запутанные узлами коридоры власти ложатся под ноги Василию широкой прямой дорогой. Не скованный соргонским воспитанием и привитыми этим воспитанием традициями, король опирался в своих поступках только на здравый смысл и целесообразность.
Препятствий он или не замечал, или не желал считаться с ними, когда шёл к намеченной цели. Без особых усилий и особо выдающихся деяний, Василий сумел собрать в своих руках столько власти, что у недовольных не хватало смелости даже на жалкий писк по углам, не говоря уже об открытом неповиновении королю. Король решил, король пожелал, король потребовал — и всё делалось по слову короля. Решил — и гном уже полноправный министр Кабинета, пожелал — и новое дворянство пошло по Соргону, дразня баронов красотой подвигов и дерзким узором своих гербов. А каждый новый дворянин — это новый меч, обнаженный за короля. И он, Эрин, множил их число, раздавая рыцарские шпоры, потому что каждый рыцарь — дворянин. И оттого весельем звучал в тронном зале голос князя Ордена:
— Капрал Тахат!
— Я здесь, сэр Эрин!
— Ко-о-о мне-е!
Услышав, что его вызывает Эрин, Тахат покраснел, и лоб его покрылся испариной. Сердце замерло, сжавшись в комочек, и провалилось куда-то в пятки, откуда с барабанным боем в ушах снова погнало холодную кровь по заледеневшим жилам Тахата. Оглушенный неожиданностью, капрал подошёл к Эрину старательным строевым шагом, и замер, громко щёлкнув каблуками. Для полуобморочного состояния Тахата была только одна веская причина: он не считал себя достойным рыцарского звания, и даже не помышлял об этом. Подумаешь — случайно попал в сложную ситуацию и, спасаясь сам и спасая своих людей, сделал единственное, что оставалось — атаковал. Но выбора-то не было: дерись или умри! Чего же тут героического? То ли дело — подвиги рыцарей под Скироной!
Имена соргонских рыцарей в Раттанаре были известны каждому горожанину и солдату — тут постарался сержант Ахваз, сильно расширивший свой запас солдатских баек. Следопыт вернулся домой, наполненный военными историями, что называется, под завязку. Наблюдательный и памятливый, Ахваз не упустил ничего из увиденного им в дороге, а также, в «Голове лося» и в Скироне, и по памяти шпарил, не переврав ни единого слова, описания подвигов, за которые Эрин вручал золотые шпоры.
Тусон, услышав повести Ахваза, выпросил его у лейтенанта Илорина, и три дня, до вступления в Раттанар короля, сержант провёл в казармах Тусоновых рот и на постах квартальной охраны, без конца повторяя свои истории. После детальных рассказов следопыта имена Котаха, Брея, Готама, Бушира и Астара, наряду с именем самого рассказчика, перекочевали на улицы, дав названия для новых мальчишечьих игр.
— Играем в «Котаха»! Играем в «Бушира»! — можно было услышать в любом конце города, где в сугробах возились пацаны, изображая битву под Скироной. Своих, раттанарских, героев, конечно, тоже знали повсюду, но… То, что рядом, то, что можно потрогать во всякое время, никогда не бывает так же интересно, как чужое и недоступное. К тому же, свои герои не стали дворянами, не получили золотых шпор и цепей с гербовыми щитами. А вот герб Ахваза — охотничью собаку, бегущую по следу, и его девиз: ВРАГУ НЕ СКРЫТЬСЯ — с закрытыми глазами мог изобразить на снегу любой мальчуган, едва освоивший написание букв алфавита.
Обалдевший от нежданной чести Тахат, будто сквозь толщу воды, слышал голос Эрина:
— …за дерзкую атаку… в пешем порядке… конный… вдвое большего состава… добился победы…
И так же, сквозь воду, слышал собственное «Клянусь честью!» А взгляд никак не мог отвести от своего гербового щита, на котором пехотинец опрокидывал всадника под девиз: НЕТ НЕВОЗМОЖНОГО. И только с третьей попытки понял обращённые к нему слова Эрина:
— Сэр Тахат, вы желаете что-то сказать? — с намёком, что пора, мол, вернуться на место. И Тахат правильно понял князя, но не ушёл.
— Сэр Эрин, у меня есть одна просьба…
— Я слушаю вас, сэр Тахат.
— Мой отец умер… давно… Я прошу вас, сэр Эрин, быть моим сватом к купцу Ахаггару, сватать за меня его дочь Огасту.
— Ой! — пискнули где-то в зале специальное фрейлинское слово. — Ой, мамочки! — пискнули снова. — Ой!
«— Это, сир, не приём, а непрерывное сватание какое-то. Что же Вы отстаёте от подданных? Давайте и Вам кого-нибудь подберём, — тараторила Капа, пока Эрин выполнял просьбу Тахата. — Вон та бородавчатая старушка с трясущейся головой, что сидит рядом с баронессой Лонтир, Вам не подойдёт?»
А королева Магда прошептала непонятное:
— Решился всё-таки, переписчик… — и тень улыбки сошла на губы королевы — впервые за много-много дней.

2.

После успешного сватовства Эрин вернулся к своим княжеским обязанностям. И опять не обошлось без драматических эпизодов. Прежде, чем князь вызвал следующего кандидата, в центр зала вышел Инувик:
— Сир! У меня прошение к Вашему Величеству!
«— Возьмите меня, пожалуйста, в рыцари, а то самому мне туда не пробиться! Пока тех подвигов ещё насовершишь, а мне уже сейчас золотых шпоров хочется… — стала помогать Инувику Капа. — Кстати, сир, сделайте из меня рыцерессу…»
«— Кого-кого?»
«— Рыцерессу, сир! Чтобы и мне золотые шпоры… А я Вам подвигов насовершу, а?»
Король не смог сдержать ухмылки, и, отвечая министру, показал ему все свои зубы:
— Слушаю вас, барон.
— Я прошу признать законным моего сына, рождённого не в браке.
— Дайте мне прошение!
Один из стражей взял у барона свиток и принёс его королю.
— Ваш сын — Довер!?
— Да, сир. За него и прошу.
— У вас есть дети, рождённые в браке?
— Одна дочь, Сула. Сейчас она — фрейлина Её Величества.
— Ваша дочь здесь? И чему же вы так рады, дама Сула? — спросил король, когда девушка стала рядом с отцом.
— Тому, что у меня появился брат, Ваше Величество. И тому, что он — замечательный воин.
«— Сир, это та самая, из палатки королевы. Ну, помните, вчера вечером…»
«— Я узнал, Капа», — король ещё раз перечитал прошение: — Барон, вы не просите признать Довера вашим наследником. Почему?
— Довер отказался, сир, а я не настаивал. Пусть с наследством всё остаётся, как есть…
— Сержант, объясните нам, почему вы отказались от титула и наследства, — потребовал король, когда Довер присоединился к отцу и сестре. — Разве быть баронетом настолько плохо?
— Для потомства Инувиков, Ваше Величество, нет разницы, мои это будут дети или Сулы. И те, и другие получат по четверти крови нашего с Сулой отца. Я молод и силён, и могу своими руками сделать своё будущее, каким захочу. Женщине же приходится рассчитывать только на удачное замужество. Суле, имеющей в приданом титул барона, будет легче выйти замуж за достойного человека. А уж мы с отцом сумеем отшить от неё хватких ухажёров вроде Тимона…
— Я вижу, сержант, что вы смелы не только в бою. Что ж, да будет так! — король достал шариковую ручку и размашисто написал на прошении барона: «Признаю Довера законным сыном барона Инувика, с сохранением прав на наследование за дочерью барона дамой Сулой». Кудрявая от завитушек подпись «король Василий» завершила резолюцию короля.
Но точку в этой истории поставил не король, а сэр Эрин, произнеся вслед уходящему в толпу придворных семейству Инувиков:
— А вас, сержант Довер, я попрошу остаться.
Немного времени спустя у Сулы появился ещё один повод гордиться братом:
Довер стал рыцарем и получил собственный герб — закрытые на висячий замок городские ворота с девизом ВРАГУ НЕ ПРОЙТИ. В углу герба сиротливо нахохлилась куропатка, намекая на принадлежность сэра Довера к роду Инувиков.
Завершился приём обсуждением судьбы двух детей — Индура и Саланы. Илорин, как и было приказано королём, позаботился о них: сирот отмыли и приодели. За несколько часов, прошедших от поединка до приёма, дворцовые портные и сапожники сумели доказать, что не даром хлеб едят. На Индуре ловко сидела ушитая форма дворцового стража, перетянутая в талии золочёным поясом с кинжалом. За голенищами щёгольских сапожек были видны головки метательных ножей («До чего же бравый солдатик, сир!»). А над Саланой, дополнительно, потрудились ещё и фрейлины королевы. Наряжали её со знанием дела: тут были и кружева, и рюшки, и банты с лентами. Две косички соломенного цвета волос торчали в разные стороны, делая девочку похожей на большую куклу. На тоненькой шейке — в три нитки бусики, подаренные Сулой. И белые туфельки с золотыми пряжками («Чисто прынцесса, сир!»).
Король повторил свой скиронский маневр: пересел на третью снизу ступеньку тронного возвышения — ему было намного удобней разговаривать с детьми, сидя здесь.
— Я вижу, что с тобой, Индур, вопрос уже решён: будешь воспитанником дворцовой стражи. Лейтенант, поставьте парня на довольствие, и пусть проходит службу новобранцем. Владение мечом, верховая езда, в общем, пусть изучает всё, что положено. Место в строю — среди барабанщиков. Найдите ему учителя — изучать школьную программу, и выделите ему время для занятий: я хочу, чтобы Индур мог окончить офицерскую школу, когда подрастет. Что касается средств на существование обоих детей, то каждому из них я назначаю пожизненную пенсию по два золотых в месяц. И, конечно же, Индур будет получать жалование согласно занимаемой должности и чина. У тебя возражения есть, рядовой дворцовой стражи?
— Никак нет, сир! Благодарю, сир!
— Теперь подумаем, что делать с твоей сестрой. Её в солдаты не запишешь…
— Ваше Величество, пусть девочка живёт в моём доме, будет мне внучкой вместо Сальвы. Я дам ей воспитание, достойное ребёнка из состоятельной семьи.
— Я не сомневаюсь, баронесса, что Салане будет хорошо в доме Лонтиров, но решать не мне — за Салану несёт ответственность Индур, как старший в роду, где его слово главнее моего. Что скажешь на предложение дамы Сайды, солдат?
Ответ Индура был ответом главы семьи:
— Не скрою, сир, это лучший вариант из тех, что у меня есть. Вот только сможем ли мы видеться? Моя сестра без меня пропадёт…
— Я тебе обещаю: вы будете видеться всякий раз, как позволит тебе служба. А на королевской конюшне ты всегда найдёшь транспорт, чтобы добраться до дома баронессы…
«— Хочется верить, сир, что Вы не станете обременять ребёнка солдатчиной — он же совсем ещё кроха. Их бы с сестрой не разлучать, жалко же!»
«— Успокойся, золотце, я — не пожиратель детей…»
«— Кто вас, королей, поймёт: что у вас на уме? Эксплуататоры несчастные…»
Василий понял, что Капа опять обиделась. Интересно было бы узнать, почему?

3.

Новый Кабинет собрался сразу по окончании приёма. Кресло Фирсоффа король уступил Магде, с извинениями за своё лидерство и на приёме, и сейчас, на заседании Кабинета:
— Мне, Ваше Величество, необходимо решить важные для войны вопросы и указать каждому его место в этой войне. Когда всё наладится, я не буду вмешиваться в Ваше правление Раттанаром без крайней на то необходимости: мало ли какие сюрпризы нам подкинет война…
На первое заседание, кроме назначенных Василием министров и советников, были приглашены Тусон, Эрин, Бальсар и Гечаур. Ахаггар, как министр торговли, рекомендовал хорошо знакомого ему Абера на должность королевского казначея. Василий не возражал, узнав, что тот долгое время был помощником Сурата. Не возражали и другие, и Абер занял место за столом Кабинета. Так же, без препятствий, в Кабинет вошли: Бодрог, с подачи Маарда, как будущий глава Совета Городов, и барон Ванбах — преемник Геймара в Дворянском Собрании.
— Итак, мы все в сборе. Тогда приступим… Сначала — главное. Как я уже говорил, через два дня мы выступаем на Бахарден и Кумыр. Опыта командования большими массами войск, что в походе, что в бою, нет ни у вас, ни у меня. Идти будем быстро, и нужно придумать, как нам избежать путаницы в войсках и обозах. По моим прикидкам, наша армия составит примерно девять тысяч солдат. Давайте ещё раз подсчитаем, какие отряды войдут в наступающую армию. Сэр Эрин?
— Полторы тысячи солдат, сир — вместе с гномами Бренна…
— Мастер Бренн — министр, и не ему командовать войсками. Вы, господа гномы, заканчивайте этот делёж: мне с головой хватает Железной Горы, которая сама не знает, чего хочет. Все гномьи войска, что у нас есть, я подчиняю вам, сэр Эрин: министру Бренну некогда будет вздохнуть после обнародования моего указа о равенстве прав гномов и людей. Министр, учтите, что сразу возникнет множество спорных вопросов. И, решая их, не забывайте — вы не только гномий министр, но и человеческий. Мы, люди, ведь тоже народность, не так ли? Поехали дальше: командор, вам слово.
— Пять тысяч солдат, сир. Из них пятьсот — конных.
— Что может дать город, министр Вустер?
— Три сотни всадников Ларнака и тысячу пехотинцев. Остальные квартальные охранники не годятся для долгих переходов и серьёзных битв — у них нет ни опыта, ни военных знаний. Да и возраст у многих неподходящий…
— И тысяча триста ваших солдат, граф. Вот и все наши силы. Кстати, кто мне скажет, как долго будут валять дурака солдаты городской стражи? Неужели там некого пустить в дело? Что скажете, господа Коллегия?
— Мы, сир, ограничились наблюдением — до Вашего приезда. Солдаты городской стражи не покидают своих казарм…
— Дорогой мой советник Рустак! Вы держите почти шесть тысяч солдат в казармах? Сколько же войск их сторожит? И когда мы все покинем город, какими силами можно будет удержать от бунта эту толпу ненадёжных бездельников? Сегодня, после заседания Кабинета, поедем, поглядим, чем они дышат, наши стражи…
«— А чем в казарме можно дышать, сир? Увидеть, Вы, конечно, не увидите, без мелкоскопа — я имею в виду, но вот нанюхаетесь от души! Представляю, как они озверели за пятнадцать дней сидения взаперти. А провонялись, так это уж точно. Можно, я останусь дома?».
— …Со мной поедете вы, Вустер, вы, Тусон, вы, сэр Эрин, и вы, Паджеро. Жалования мы городским стражам не задолжали? Если за нами есть долги — сегодня же выплатим. Абер, насколько вы хорошо осведомлены в денежных делах Раттанара?
— По казначейству я готов сделать Вам подробный доклад, сир. Что касается жалования, то задержек по выплате не было — тем войскам, которым оно назначено.
— Чьи солдаты, господа, сидят без денег? Одним энтузиазмом не победишь. Кстати, сэр Эрин, ваш отряд должен получать денежное довольствие из казны, а не из вашего кармана. Абер, затраты князя следует возместить… Как и затраты Её Величества, связанные с похоронами погибших во время попытки захватить город. Деньги, собранные горожанами на приют — на приют и должны быть истрачены. Это ваш недосмотр, Рустак, вы не имели права позволять тратиться Её Величеству. Министр Ахаггар, от вас мне нужна подробная перепись имущества и товаров купца Тетуана — я конфискую их на нужды королевства. Из запасов купца мы снабдим наши войска. Рустак, самого Тетуана арестовали, как я распорядился?
— Да, сир. Он возмущён и требует Вашей аудиенции.
— Хорошо, я встречусь с ним после казарм. Он где, в городской тюрьме?
— Нет, сир, у себя дома. Пока у себя дома — там ещё не закончен обыск. Я жду доклада с минуты на минуту…
— Ладно, пусть остаётся дома — до нашей встречи. Министр Вустер, прикажите расчехлить Знамя Раттанара — мы возьмём его с собой в казармы…
«— Знаете, сир, а трагедии у Скиронских ворот не случилось бы, если бы Знамя достали раньше. Моя промашка с Гайей не идёт ни в какое сравнение с небрежностью Коллегии и штаба квартальной охраны…»
«— Ты права, только ничего уже не исправить. Упрекать их сейчас и поздно, и вредно: нам только самоубийств совестливых командиров не достаёт… И без того опытных военных мало».
«— Может, они и не столь виноваты, сир: со времени битвы у Белого Камня, за двести с лишним лет, уже забыли, что объявление войны меняет не только монеты, но и Герб на Знамени, и как этот Герб умеет рычать на врагов, и даже убивать… А всё равно, людей — жалко…»
«— Ещё бы не жалко!» — король одновременно разговаривал и с министрами:
— Госпожа Апсала, как нам быть с ранеными? Раненых будут тысячи, и армейские лекари не смогут исцелить сразу всех. Многие тяжёлые умрут без врачебной помощи.
— Вы хотите, сир, чтобы я послала жриц вместе с армией?
— С армейскими обозами, госпожа. И под бдительной охраной, которую мы им обеспечим. В моём мире госпиталя и лазареты следуют за войсками, что помогает сохранить немало жизней и быстрее возвратить раненых в строй. Правда, их присутствие сказывается на маневренности войск и скорости передвижения. И, если придётся отступать, для жриц может возникнуть опасность: пустоголовые умеют двигаться очень быстро, и очень скрытно.
— Но Вы же не бросите женщин и раненых на растерзание лысым, сир! Что касается опасности, то защитить нас от неё может только Ваша победа. Мы отправимся всем Храмом…
— Ни в коем случае, госпожа. Вы останетесь здесь, в столице, а с войсками отпустите тех, кто вызовется добровольно: от подвижниц будет больше пользы, чем от подневольных и перепуганных женщин. Если к вашим жрицам присоединятся желающие из горожанок — на подсобные работы, то и малым числом ваши жрицы спасут многих. Думаю, что женщины Раттанара откликнутся на ваш зов, а вы уж отберёте подходящих — в санитарки…
«— Крест, сир! Дайте им красный крест!»
«— Спасибо за совет, Капа»:
— В моём мире для лекарей принята эмблема — красный крест. Думаю, и для Соргона она вполне подойдёт, если, конечно, этот знак у вас не под запретом…
«— Ну, вот ещё, стала бы я Вам советовать что-то дурное, сир! Никакого ко мне у Вас доверия… Всё время Вы меня обижаете… Злопамятный Вы… Уйду я от Вас…»
«— Подожди, хоть чемодан купим, что ли. Куда ж ты так, налегке?»

4.

Предложение короля, простите — конечно же, Капы, приняли без возражений, и красный крест, отныне, стал медицинской эмблемой раттанарской армии. Походные лазареты решили придать каждому отдельному отряду, если для этого наберётся достаточно доброволиц: жриц и послушниц из Храма Матушки, в чём Апсала совершенно не сомневалась. Василий мудро решил, что это не его дело, каким образом она обеспечит добровольную явку нужного количества персонала, и поспешил переменить тему, пока не стали заметны его сомнения. Результат был ему важнее строгого соблюдения принципа добровольности.
«— Верно, сир, нечего им по тылам околачиваться, — одобрила короля Капа, — когда мы на фронте свою кровь вёдрами проливаем…»
«— Почему же — вёдрами? — поинтересовался король. — Почему не стаканами?»
«— Потому что ведро — больше стакана» — услышал он в ответ, и промолчал — с истиной не поспоришь.
После медицинской темы заговорили о похоронах. Собственно, король не стремился их обсуждать, чтобы не огорчать лишний раз Магду. К тому же, он не знал ни местных обычаев, ни похоронных обрядов: того и гляди, ляпнешь что-нибудь не то, и оно не забудется, и не простится. Но оставался один важный, на взгляд короля, момент, который без участия Её Величества не решишь.
Как хоронить Гайю, закрывшую его своим телом от удара мечом? Казалось бы, чего проще: завтра, вместе со всеми… Но… Сложность была том, что Гайя оказалась представительницей одной из самых древних профессий, попросту говоря, трактирной шлюхой. Знать бы, как посмотрят на такое соседство родственники погибших, и, прежде всего — королева. Поэтому король спросил осторожно, будто у воздуха в кабинете:
— Как вы думаете, имеет ли право Гайя на погребение в Мемориале?
Геймар дёрнулся сказать что-нибудь резкое, но сдержался, перехватив хмурый взгляд Паджеро. Остальные члены Кабинета дружно посмотрели на королеву, предоставив право ответа ей. Магда уже решила для себя, как следует поступить, и потому ответила сразу:
— Не вижу, сир, никаких препятствий. Давайте будем думать не о том, как она жила, а о том, что, умирая, совершила подвиг. Гайя погибла, защищая Вас, сир, так, где же ей и находиться, как не среди погибших за короля стражей? Я бы и одела её соответственно: в арсенале дворца можно подобрать для неё доспех и форму по размеру. А на памятной табличке следует написать: «Гайя, страж короля». Я уверена: раттанарцы не будут оскорблены, они всё поймут правильно. Вас же именно это беспокоит, сир?
«— Ещё раз Вам скажу, сир: воистину королева! И решает по-королевски щедро!»
— Вы угадали мои затруднения, Ваше Величество, и благополучно их разрешили. Благодарю Вас… Есть граница в поступках короля, перейдя которую, он теряет уважение подданных, а, значит, и свою власть над ними. Для воюющего короля это означает неизбежное поражение…
На этот раз Геймар уже не умолчал, разглядев в короле слабость: боится Василий осуждения подданных, ох, и боится.
— Сир, я — Ваш советник, и вижу свой долг в том, чтобы Вас предостеречь: не раздавайте конфискованные баронские земли без обсуждения с нами, баронами. Мы — опора Вашей власти, и…
— Звучит почти как угроза, барон. Хочу Вас предостеречь в свою очередь: давая советы королю, Геймар, тщательно обдумывайте свои слова, чтобы не быть заподозренным в измене. Это очень опасно в военное время, да ещё при короле, который изменников вешает… Будем считать, что любезностями мы обменялись. Что же касается самих конфискованных земель, то раздавать я их не спешу, и создание Бахарденского графства — шаг, прежде всего, политический. Я не только стремился наградить капитана Паджеро за многолетнюю службу Короне, но и показал всем подданным, и баронам, в том числе, что верная служба может быть щедро вознаграждена: ведь следующим графом может стать любой, заслуживший это право, в том числе и барон. Вы сумеете, советник, назвать мне барона, который бы отказался от расширения своих владений до размеров графства?
— Затрудняюсь ответить, сир…
«— Ха! Затрудняется он! Да Вам, сир, пора покупать большую губозакаточную машину — баронам губы закатывать. Этот уже раскатал свою — края не видно…»
— Моё поручение вам, советник Геймар, как раз и состоит в том, чтобы направить мысли баронов в нужном направлении. В Раттанаре, я думаю, справится барон Ванбах — ваша рекомендация позволяет надеяться на это. А лично вам предстоит поездка в Скирону: тамошний Баронский Совет должен идти в ногу с Раттанаром и с решениями нашего Кабинета. Постарайтесь удержать Крейна от глупостей и сделайте так, чтобы он не лез в армейские дела.
— Кто из нас там будет главным: я, Готам, Крейн или Брашер? — ничего не скажешь, умел опытный политик Геймар держать удар: напросился на почётную ссылку, и глазом не моргнул. — Мы все — бароны, и в этом равны, а по должностям — я не пойму, чья выше…
— Советник, главный в Скиронаре — я! Я, король Скиронара! Что касается управления королевством в моё отсутствие, то я ещё не решил, кого назначить… Думаю я пока об этом, советник, думаю…
Потом, с участием Велеса и Гечаура, обсуждали возможности городских оружейников и кузнецов: король дотошно выяснял, какими запасами военного снаряжения обладает Раттанар, и как увеличить производство оружия и доспехов.
Здесь Василию пригодились заученные в Чернигове сведения о видах и конструкциях «шоломов и броней», и Гечаур унёс с заседания Кабинета пачку листов с набросками калантарей, юшманов, куяков и зерцал. Велес же озаботился изготовлением тегиляя — древнерусского ватника, начинённого, для пущей надёжности, обрывками кольчуг. Ничего не скажешь — поразил король своими познаниями раттанарских спецов, до глубины души поразил.
«— За два дня, сир, я сделала из Вас академика по оружейной части, а Вы мне за это — чемодан совать. Интересно, есть ли у некоторых королей совесть?»

5.

Казармы городской стражи были удивительно схожи между собой. Не архитектурой, нет. Построенные в разное время, при разных королях, фасадами они, как раз, отличались, и очень сильно. Роднила их атмосфера запущенной безысходности, какой бывает она в комнате безнадежного больного: он ещё подаёт признаки жизни: шевелится, дышит, ест, пьёт, но уже давно бесповоротно мёртв и для себя, и для его окружения. Это понимаешь сразу, лишь только заглянешь в безжизненные глаза и больного, и ходящих за ним людей. И, заглянув, да ещё и вдохнув воздуха, пропахшего смертью, тут же стремишься убежать куда-нибудь в лес, в поле, в кабак: туда, где всё движется и кипит от избытка бурлящей жизни, а не жалко коптит и тлеет в ожидании обленившейся смерти.
Король брезгливо кривился и только скрипел зубами при виде зданий, пропитанных духовной людской немочью. Вид выходящих из них солдат тоже не радовал Василия. Неряшливые, расхлябанные, немытые, с обрюзгшими от долгого сна или долгого пьянства лицами — король ещё ни разу не встречал в Соргоне человеческого убожества в таком изобилии. Солдаты выползали на зов рассерженного Вустера из дверей казарм, и нехотя строились на плацу, равнодушно глядя себе под ноги. До чего же этот марш обречённых не походил на победное шествие войск, совсем недавно — шесть дней назад — виденное королём в Скиронаре!
— Как вы находите городскую стражу, граф?
— Мне кажется, что Рустак пережал с презрением к этим людям, сир. Не умея отличить правых от виноватых, он наказал недоверием всех. Похоже, бедолаги не ждут от нас ничего, кроме расправы… Эх, вот и доверяй солдат судейским!
— За что нам с ними расправляться!?
— За смерть короля, за предателей-командиров, за нападение на город… Да за что угодно! Им твердили, что они ненадёжны, они и верят теперь в свою ненадёжность… Если уж баронов вешают, чего же ждать им?
— Разве не вы первым заговорили о ненадёжности городской стражи — после бегства арестованных вами подстрекателей бунта в Храмах? Не вы ли настаивали на осторожности в отношениях с городскими стражами?
— Я, сир. Но осторожность по отношению к человеку не означает, что он обязательно должен быть арестован без доказательства его вины. Это уже не осторожность, сир, это — страх… Надо бы нам за Джаллоном послать: среди солдат, наверняка, есть его люди…
— Ну, так, посылайте, Паджеро! Я хочу скорее прекратить этот балаган: вид понурой солдатской толпы слишком сильно напоминает мне о методах Разрушителя. Вроде бы, мы — ничем его не лучше…
Закончилась долгая возня с построением, и король, спешившись, вышел перед строем.
— Солдаты! — заговорил он. — Вот перед вами Знамя Раттанара, перед вами Медведь, ставший на защиту родной земли от безликих завоевателей и примкнувших к ним предателей из разных сословий соргонских королевств. Долг каждого из нас, способных крепко держать в руке меч, выйти на битву с врагами Соргона, выйти и — победить! Я пришёл звать вас на бой…
— Как на убой гнать, — прервали короля, — так мы теперь хороши стали, годимся, а как нормальную жизнь солдату дать, так — на-ка, служивый, выкуси…
— в сторону короля вытянулась рука со смачно сложенным кукишем. — Да что с тобой говорить, одно слово: Василий-вешатель…
«— Так вот Вы какой, сир! Народ просто так прозвищ не даёт… А я-то, дура, нашла, с кем связываться…»
— Обесчестили нас перед народом, оболгали, — не унимались солдаты. — Без вины заточили в казарме, словно злодеев с большой дороги! К ответу виновных и оскорбителей наших!
И без того едва заметный, порядок в строю совершенно развалился, и двинулась на короля разгневанная солдатская масса. Поползли из ножен мечи, и шагнули навстречу друг другу две силы, убеждённые в своей правоте — стражи городские и стражи дворцовые. И быть бы здесь кровавой свалке, если бы не дерзость короля.
— А это ты видал? — сунул он в толпу ответную дулю. — Что, мало? Так на тебе ещё, — добавил он дулю со второй руки. — Может, сверху маком посыпать? С маком, оно вернее будет Прямо, по-королевски получится…
Кто-то не выдержал, рассмеялся, мысленно присыпав маком нехитрую комбинацию из трёх пальцев. Засмеялись и другие. Оно и понятно: глупо пытаться напугать того, кто тебя не боится. Король воспользовался сменой настроения толпы и, как ни в чем, ни бывало, продолжил прерванную речь:
— Солдаты! Слушайте сюда дальше! Во-первых, я не стану ни виниться перед вами, ни наказывать виновных за ваше недолгое заточение. Вы заслужили наказание своими прошлыми проступками, прошлой своей службой. Я имею в виду обирание пьяных и поборы с въезжающих в город. Вы занимались этим не все, я хочу верить, что многие из вас служили честно. Но и они, своим молчанием, тоже помогали процветанию продажности среди городских стражей. Про ваших офицеров я и говорить не буду: если бы вас не посадили под замок, то, по их приказу, вы натворили бы кое-чего похуже вымогательства. Не зря же они сбежали после нападения Масок на Раттанар. Второе: в моём мире принято за мелкие преступления наказывать пятнадцатью сутками лишения свободы. Вы свои уже отсидели, пора возвращаться к службе. Теперь, что касается вашей поруганной чести: я даю вам возможность счистить с неё все пятна, и большие, и малые, самым лёгким и самым опасным способом — на поле боя. И последнее: у вас есть время до утра, чтобы привести себя и свою казарму в соответствие с уставом. Предупреждаю: если завтра на прощании с королём Фирсоффом что-то у вас будет не так, вот тогда вы точно попомните Василия-вешателя…
Подобным же образом развивались события и у других казарм, только уже без угрозы для жизни короля, и без его жестоких обещаний: подоспевший Джаллон постарался распространить слух о проделке Василия по всем казармам ещё до приезда туда монарха, и солдаты слушали короля, не проявляя враждебности.
Завершилась поездка по казармам в Северном районе. Король, под конец своей речи, объявил там своё решение о слиянии всех отрядов городской стражи в одну воинскую часть — Раттанарский городской полк, а, заодно, назвал и его командира: полковника Паджеро, графа Бахарденского.
Но последнее слово всё равно осталось не за королём:
«— Надо было Вам, сир, объясняться с ними по матери — легче бы договорились, и не пришлось бы пошлые дули вертеть…»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

1.

В дом Тетуана Василий попал уже глухой ночью. В зале, в креслах у камина, он нашёл дремлющих Рустака и хозяина: уморились, короля ожидаючи. Сторожили пленника бдительно — в глазах у стражи король не заметил ни тени сна, сам же готов был заснуть хоть сидя, хоть стоя, даже во время ходьбы.
«— Пропишите себе бочку красной икры за вредность, сир…»
«— Если за твою, то мне и десяти бочек не хватит, ещё обожрусь, заботливая ты моя. А от усталости я знаю только одно средство — сон. Вот бы опять забыться дней на пять…»
«— Чур, меня, сир! Будите своего купчишку, два слова, и езжайте спать. Ещё ноги протянете раньше полной нашей победы. Будите-будите, сир, спокойный сон врага — нам во вред, ему на пользу».
Тетуан, и впрямь, во сне казался совершенно спокойным и очень безобидным и добрым. Такой себе божий одуванчик в ожидании попутного ветра: купец был хорошо ухоженным альбиносом, с почти прозрачной кожей и белым, без примесей другого оттенка, волосом, и выглядел каким-то беззащитным в окружении одетых в железо солдат.
«— На мой взгляд, сир, ему не хватает хлорофилла…»
«— Это почему же?»
«— Чтобы прятаться среди огурцов, конечно…»
«— Может, помидоров?»
«— Помидоры, сир, это старо, избитая шутка. Вот огурцы — совсем другое дело. Скажите, почему все они у Разрушителя бесцветные какие-то? Что Неблин, что — этот… Так и хочется покрасить в любой сочный цвет. Чем Вам зелёный плох, сир?»
«— Красить — это ты позже, потом красить будешь. Скажи лучше, ты ничего не чувствуешь от этого торгового монстра? В плане враждебности или чужое что-нибудь. Он — пустоголовый?»
«— Не могу знать, Ваше Высокобродь! Сызмальства этому мы не обучены, а в старости кто нас учить-то возьмёт…»
«— А — конкретнее?»
«— Пока ничего, сир. Будите — послушаю».
— Разбудите!
Солдат пододвинул королю кресло и толкнул в плечо Тетуана. Тот сразу открыл глаза, будто и не спал вовсе. Зрачки у купца оказались нормального серого цвета, и глядели они на короля чуть ли не с нежностью.
«— Во — лис! — изумилась Капа. — Он сейчас лопнет от ненависти к Вам, сир, а глазами ест, что дворовая собака в ожидании пайки мяса. Ненависть, сир, и ничего чужеродного, обычный, вроде, человек. Но на пустоголовых у меня, и впрямь, опыта нет — могу и ошибиться».
Рустак проснулся сам, едва почувствовал около себя движение попытавшегося встать Тетуана.
— Сидите, господа, я слишком устал, чтобы смотреть на ваши расшаркивания. Вы хотели встречи со мной, Тетуан, я слушаю вас.
— Ваше Величество, я перед Вами ни в чём не виноват, и этот обыск, и, подозреваю, арест… Я никак не пойму причину Вашей немилости ко мне, Ваше Величество!
— Моя немилость? Об этом можете забыть, Тетуан. Милость или немилость — я не настолько капризен, чтобы строить свои отношения с людьми на таких пустяках. Я вижу в вас врага Короны, отсюда и обыск, и арест. Рустак, позовите кого-нибудь из писцов: записать рассказ господина купца. Расскажите о Разрушителе, Тетуан… Предостерегаю вас: от этого рассказа зависит ваша дальнейшая судьба.
— Чем же я могу помочь Вам, Ваше Величество, если об этом… о Разрушителе знаю не больше других?
— Не спешите с ответом, Тетуан, подумайте и попробуйте снова.
— Нет, Ваше Величество, мне нечего рассказать по этому поводу.
«— По моему, врёт, сир. Я думаю, что чувствую именно ложь».
— Тогда объясните мне, зачем вы скупали, и сами, и через подставных лиц, всё, что может дать рынок Раттанара, от пшеницы до золотых слитков?
— Я — купец, Ваше Величество, и получение прибыли — цель моей деятельности. Скупив много разного по видам и ассортименту товара, я гарантировал себе эту прибыль. А подставных лиц никаких не было: я не успевал один по времени приобрести всё намеченное, и попросил нескольких своих партнёров помочь мне. Скупать надо было быстро, чтобы не всполошились конкуренты, и не приняли ответных мер.
— Где вы взяли столько денег?
— Я вложил все свои, мои партнёры — тоже. Да и назанимали немало.
— Вы можете предъявить какой-нибудь документ, в котором прописано, у кого и сколько заняли вы и ваши партнёры, и сколько денег каждый из вас вложил в эту спекуляцию?
— У меня был где-то свиток с моими расходами и перечнем моих товаров, там же были и те цифры, что сообщили мне партнёры. Да разве сейчас найдёшь? Сами видите, Ваше Величество, что всё здесь перевёрнуто вверх дном в результате обыска…
— Знаете, а я начинаю жалеть, что запретил пытки. Вы уверены, что не хотите быть со мной откровенным?
— Ваше Величество, я не служу Разрушителю… Я не стал бы обманывать своего короля! Ни за что не стал бы…
— Охотно верю, Тетуан, и, раз вы так нагло мне врёте, я вправе сделать единственный вывод, что я — не ваш король. Интересно, кто же? Разрушитель? Вряд ли он назывался бы королём, подмяв под себя весь Соргон. Кто над Соргоном стоит — тот король над королями. Может ли это быть не Разрушитель, а кто-то другой, спрашиваю я себя, и сам себе отвечаю: не может. Что же это получается, Тетуан? Над вами есть король, и это не я, и вы не служите Разрушителю. По какой же линии вы мне враг?
— Я не враг, Ваше Величество! Одно то, что я мог уехать в любое время, но не уехал, остался, доказывает, что я — не враг.
— Опять врёте, Тетуан… Никуда вы уехать не могли: набитые товарами под самую крышу склады держат вас в Раттанаре надёжней тюремных стен. Утром проверим, враг вы или нет: присяга на Знамени разрешит все сомнения. Артачиться не советую, несостоявшийся король Раттанара господин Тетуан, по счёту единственный и — последний… Советник Рустак, вы тщательно пересмотрите все бумаги господина купца: там должны быть эскизы монет с его физией. И где-то здесь запрятано оборудование для чеканки монет с рожей этого «короля», может, и сами монеты найдутся. Потайную комнату ищите здесь же: в доме, или в подвале… Захотите поговорить, Тетуан, прокурор вас выслушает, а я на вас больше времени не имею…
«— Сир, а вдруг Медведь его отпустит?»
«— Не отпустит, Капа. Он хоть и не пустоголовый, а всё равно слуга Разрушителя, только по другой линии — по линии светской власти. Не верю я, что возможны два таких заговора одновременно. Один за всем этим стоит, уверен, что — один… Как же это я в Скироне забыл потрусить оптового скупщика? И ты мне не напомнила… Закрутились мы там совсем. Вышли бы, скорее всего, на Фалька, ну а вдруг — нет?»
«— Я знаете, чего не понимаю, сир? Почему самозваный король Скиронара Фальк Первый имел «жучка» в голове, а у этого, похоже, нет? И у Неблина не было. А как же контроль Разрушителя за своими пешками?»
«— Разная степень доверия… А, может, и не пешки они, а рангом повыше… Если Медведь его пропустит, нам несладко, Капа, придётся: представляешь, искать безжучковых врагов самим… Н-да, задачка…»

2.

Хлопотливая ночь выдалась не только королю. Вряд ли будет преувеличением сказать, что не спал почти весь Раттанар: причин тому было множество. Главными можно было считать подготовку города к похоронам и обсуждение личности нового короля. Но и других причин хватало.
Эрин, например, из казарм Северного района поспешил в Гномью Слободу, чтобы с помощью Бренна объясниться, наконец, с Железной Горой. Оба ослушника и нарушителя гномьей дисциплины сразу же нашли общий язык, едва только свиделись накануне, в лагере обоза, и были очень довольны своим единомыслием. Результат же, полученный от их независимых действий, превосходил все чаяния гномьего племени с момента прихода гномов в Соргон. И было не похоже, что это — достижимый предел. Лёгкость, с которой Василий сделал графа из командира дворцовой стражи, позволяла гномам тоже надеяться на получение земельных владений. А земля — это и гномьи города, и рудники. И земледелие: за триста лет жизни среди людей гномы переняли многие человеческие привычки, в том числе и любовь к хлебу, овощам и фруктам. Всё это можно покупать, а можно и самим выращивать. И дешевле получается, и доступнее.
Мастер Бренн терпеливо ожидал Эрина, не торопясь сообщать Старейшим последние новости. Неожиданно упавшая ему на голову королевская милость в виде министерского поста остро нуждалась в осмыслении, и министр раттанарских народностей теперь усиленно разминался красненьким в поисках необходимых мыслей. Приехавший из казарм Эрин немедленно кинулся ему на помощь. Он молча подсел к столу и выпил три полных кружки, прежде чем спросил:
— Говорить будем сегодня? Или перенесём?
Ещё через три кружки он услышал:
— Да!
Такой ответ означал что угодно, но Эрин уточнять не стал: со временем всё выяснится. Оживлённый разговор двух гномов мог бы и дальше развиваться в столь же бешеном темпе, но тут комната вдруг осветилась алым светом. Это заработал Бренов Камень Памяти, аккуратно уложенный среди пустых бутылок на столе - Железная Гора искала встречи с раттанарской общиной. Пока изображения Старейших набирали чёткости в углу комнаты, Эрин и Бренн успели переставить лишнее на пол, и чинно уселись за пустым столом: ничего, вроде бы, не делаем, сидим и ждём.
Народу с прошлой, для Эрина, встречи со Старейшими — семнадцать соргонских дней назад, заметно прибавилось: Бренна пожелал видеть весь Совет Железной Горы. Причина такого интереса к вожаку раттанарской общины стала князю ясна, едва он увидел среди Старейших Трента. Уже добрался домой, понял первый рыцарь, и от души настучал и на Эрина, и на короля, ябедник. Что ж, поглядим, кто кого. Хотя и так предсказать не трудно: победа в Соргоне поселилась на стороне Василия, а, значит, и на стороне тех, кто его поддерживает.
— Рад видеть вас, Старейшие, — бодро поздоровался Бренн.
— Рад видеть вас, Старейшие, — поддержал его Эрин.
Старейшие отделались приветственными кивками — радости от общения с присягнувшими Короне гномами они явно не испытывали.
— Бренн, — начал выволочку Гарут, самый старый в Соргоне гном, — для тебя, я вижу, не существует никаких правил. Почему ты пользуешься Камнем в присутствии посторонних?
— Вызов посылал не я, Старейший, это кто-то из вас вызвал меня без предупреждения. К тому же, здесь нет посторонних. С каких это пор глава одного из самых больших родов Железной Горы стал для её Совета посторонним? Если Эрин для вас — посторонний, то кто же тогда я?
— Не зарывайся, Бренн! Смотри, как бы мы не сменили в твоей общине руководителя…
— А, и меняйте, — обиделся Бренн. — Может, заодно, и всю общину замените? Гномы и так недовольны, что я присягнул только до конца войны — лучше не дразните их…
— Вот оно, твоё влияние на Бренна, Эрин! Вот она, твоя вина. Твоим интригам пора положить конец. Я требую, чтобы ты вернулся сюда и предстал перед судом.
— И какие же обвинения мне будут предъявлены?
— Ты присягнул королю людей, не имея на то нашего согласия…
— Но и вашего запрета на присягу у меня тоже не было.
— Не перебивай, Эрин! Твой поступок расколол наше единство: твоему примеру последовал Бренн, и готовы последовать другие. Но это — не самое худшее из содеянного тобой. Ты отдал свой Камень в чужие руки, Камень, хранящий наши секреты. И кому? Человеку и королю людей, достаточно сильному королю, чтобы уничтожить наш народ. Ваше с Бренном поведение я могу назвать только одним словом — предательство. Ты, Бренн, тоже пойдёшь под суд. Вместе совершали преступления, вместе и ответ вам держать… Не явитесь в Железную Гору через десять дней — мы объявим вас вне закона: любой гном при встрече с вами должен будет вас убить…
— В Скироне Трент предлагал королю Василию союз против Масок. Как вы собираетесь его заключать, отдав под суд или убив одного из раттанарских министров?
— Из раттанарских министров!? Кого это?
— Преступника и интригана Бренна, само собой. Рекомендую, господа Старейшие: член нового раттанарского Кабинета министр народностей Бренн. Король никогда вам не простит смерти своего министра: он никому не прощает глупости. Как он поступит в этом случае, я не знаю — короля трудно предсказать, но неприятности у вас будут большие. С другой стороны, вряд ли хоть один гном захочет подчиняться Старейшим, убившим того, кто обеспечил им равные права с людьми.
Пусть только в Раттанаре, но мы, гномы, признаны во всём, повторяю: во всём, равными с коренным населением этого королевства. Никаких оговорок, никаких исключений или частных случаев. Даже характер присяги, её временность, не удержали короля от издания указа о предоставлении нам равных прав. Вот такой получился результат от моих с Бренном преступных действий. Что касается поездки в Железную Гору, то мы оба слишком заняты интригами на службе королю, чтобы тратить время на такие пустяки, как ваш над нами суд. Не затруднит ли вас, министр, зачитать текст указа нашим собеседникам? Вот свиток с текстом — я, как знал, прихватил с собой, идя к вам, в гости…
Пока Бренн оглашал указ Василия, Эрин достал из-под стола непочатую бутылку и две кружки — себе и Бренну, наполнил их и начал потихоньку прихлёбывать вино, не забывая наблюдать за лицами Старейших. Совет был ошеломлен, Совет был удивлён, Совет был повержен в прах. Никто даже не обратил внимания на неуважительное поведение Эрина, хотя тот уже не только хлебал красное во всю, но и наставил на стол тарелок с закусками и демонстративно ел, правда, не чавкая, чтобы не мешать Бренну.
Из Старейших один только Гарут упрямо не желал признавать несостоятельность обвинений, предъявленных рыцарю и министру, и, когда Бренн дочитал, он попытался снова наехать на обоих нарушителей:
— Это всего лишь ловкий трюк со стороны Василия, чтобы заключить с нами союз на более выгодных для него условиях. Где же тут равенство, если в Кабинете только один министр-гном, да и тому отдано министерство, которого фактически ещё не существует? Хитрый король старается использовать вызванный вами раскол… Я ещё раз приказываю вам обоим явиться сюда через десять дней!
— До конца войны я выполняю только приказы моего короля — это вопрос чести. Бренн находится в том же положении. Если вам нужны советы или помощь, какая-никакая, тут вопросов нет — обращайтесь, а вот приказывать… Попросите короля, а уж он нам прикажет, как сочтёт нужным… Вот с обвинениями, да и с судом, я бы не торопился — успеете нас осудить после войны, если сумеете придумать, за что…
— Нет, вы только послушайте, как он с нами разговаривает! И ест! Он — ест! Мы будто нищие просители в доме у богатея! Пусть Бренн — министр, и его жизнь важна для Раттанара и короля, но ты… Ты, Эрин, от расплаты не уйдёшь. Похоже, что Василию ты не больно нужен…
— Вы, Старейший Гарут, ошибаетесь, стараясь найти во мне лёгкую добычу. Отсутствие у меня должностей и постов при Дворе короля Василия говорит вовсе не о том, что он не знает, как от меня отделаться. Моё положение намного важнее, чем вы можете себе вообразить. В Соргоне сегодня есть только три личности, которых в войне с Масками заменить невозможно. Это — король Василий и два его друга: раттанарский маг-зодчий Бальсар и я, скромный гном Эрин.
— У короля не может быть друзей: на троне только одно место. А все, кто находится ниже трона — подданные. Дружба же подразумевает равенство.
— У этого короля есть, как я уже сказал, два друга. Мы успели подружиться до того, как он стал королём. Если бы вы пожелали выслушать мой отчёт сразу, как мы пришли в Скирону, то знали бы и о мире короля, и о том, сколько мы провели там времени, и что нас с королём связывает.
— Рассказывай, мы готовы выслушать твой отчёт…
— Теперь — нет! Мало ли как вы используете полученную от меня информацию. Скажем так, я вам не доверяю. Совет, готовый казнить гномов, которые участвуют в войне и побеждают, моего доверия не заслуживает…
— Уж не возомнил ли ты себя королём гномов! Ещё одно твоё преступление, Эрин…
— И у гномов, и у людей сейчас только один король — Василий. Вы не согласны с моими словами? Тогда назовите мне, Старейший, кого-нибудь, достаточно авторитетного, чтобы поднять на борьбу с Масками весь Соргон. Может быть, вы думаете: это — вы? Только я сильно сомневаюсь, что за вами пойдут.
— Да, как ты смеешь меня обвинять! Это уже переходит всякие границы…
— Подожди, Гарут, — в разговор вступил Блафф, не такой старый, но тоже очень умный гном. — Эрин, а Василию ты доверяешь?
— Как самому себе, Старейший.
— Он пойдёт на союз с нами?
— Вопрос следует ставить так, Старейший: пойдёте ли вы на союз с ним? Войну он выиграет и без союза с Железной Горой. А вы способны победить сами?
— Ты уже не считаешь себя частью Железной Горы?
— Это Гора не считает меня своей частью, Старейший Блафф. Я для вас предатель, интриган, изменник. Большое вам спасибо за столь лестное обо мне мнение.
— Прости, Эрин, мы были несправедливы к тебе. И ты нас, Бренн, прости.
— Приятно видеть, что хоть один из вас, Старейшие, способен признать свои ошибки. Чем мы можем быть полезны Совету? Не нарушая присяги, разумеется.
— Как нам следует поступить, чтобы заключить с королём союз, подобный тому, что он заключил с Агадиром?
— Признайте главенство Василия в военных вопросах: в этом ему нет равных в Соргоне. И дайте королю информацию по другим королевствам — нельзя управлять войной без точных сведений о противнике.
— Ты хочешь, чтобы мы дали ему Камень!?
— Камень у него есть — мой. Ему нужно только ваше согласие на использование Камня.
— Ты хочешь открыть человеку наши секреты!?
— В его мире столько разных изобретений, что ни один наш секрет не сможет удивить короля. Прошу об одном — не вламывайтесь к нему без предупреждения, как сегодня к Бренну: вы прервали наш ужин — дел столько, что и поесть нормально некогда. А король занят больше любого из нас…
Эрин оказался прав: победа сопутствует королю и тем, кто принял его сторону. Старейшие сдались. Они не только сняли все обвинения с министра и князя, но и пообещали информировать короля о событиях в других королевствах. Старейший Блафф уже наметил на утро отъезд в Раттанар — заключать союзный договор на условиях Василия. А Бренн… Бренн, слушая Эрина, размышлял о том, что Соргон после войны уже не будет прежним — король не только воюет, он изменяет окружающих его людей и гномов, и через них изменяет весь этот мир. Хочется верить, что изменяет в лучшую сторону…

3.

Паджеро начал день как обычно — капитаном и командиром дворцовой стражи, вечером же — превратился в графа и советника короля, а ночью стал ещё и полковником, и командиром Раттанарского городского полка. Король не ломал себе голову в поисках кандидатуры и, назначая Паджеро, сразу добивался решения двух необходимых ему задач.
Во-первых, он убирал графа из королевского дворца, чтобы ревность придворных к обласканному королём приёмышу Магды не высветила правды о рождении ожидаемого королевой ребёнка. О родстве Паджеро и королевской четы по окончании приёма говорили уже во весь голос с чувством неприкрытой зависти и возмущения. Но не станут придворные интриганы тратить силы и время на слежку за человеком, которого после щедрой награды (в угоду Магде, наверное), король сразу же отодвинул от себя. Должность советника, в отличие от командира дворцовой стражи, не требовала безотлучного нахождения подле монарха, а советник, принявший командный пост в армии, и вовсе утрачивал возможность влияния на политическую жизнь королевства: некогда — служба. Поэтому, по мнению Василия, такая перестановка должна была очень помочь сохранению тайны.
Во-вторых, новый полк получал боевого командира, прошедшего на побережье, в заградотрядах, путь от рядового бойца до одного из высших военных чинов, к тому же, ставшего важным вельможей. Такой командир обязательно должен был превратиться в предмет солдатской гордости, а кажущаяся королевская немилость, вызвав у солдат сочувствие, вполне могла лечь в основу уважения и любви к обиженному властью командиру. По замыслу короля, назначение Паджеро объединит и укрепит полк. С той же целью король разрешил на полковом знамени разместить графский герб — чтобы девиз ВСЕГДА ВЕРЕН стал девизом полка, создавая среди солдат нужное королю направление мыслей.
Этой ночью полковнику спать не пришлось вовсе: приказ короля был вполне однозначен — к прощанию с Фирсоффом, то есть, к полудню, полк должен принять нормальный внешний вид. После недавних ран бессонница далась Паджеро очень нелегко, но старый солдат выдержал на одном только чувстве долга. Если бы не помощь Джаллона, то и оно не спасло бы полковника от неминуемой потери сознания. Меняла указал всех своих людей в рядах городской стражи, и те, собравшись вокруг Паджеро, взяли на себя львиную долю работы, оставив командиру лишь право распоряжаться. Одного из них граф вспомнил: короткая встреча у Скиронских ворот в утро отъезда короля Фирсоффа в Аквиннар — через этого солдата Джаллон передал ему записку… Вспомнил он и имя:
— Капрал Хермон!
— Я!
— Рад видеть вас, Хермон, среди своих подчинённых!
— Служу Короне и Раттанару, господин полковник!
— Служи, капрал, служи…
— Рад стараться, господин полковник!
— Что мне делать, Джаллон? Ни одного офицера на шесть тысяч бойцов. Всего пара сержантов и десяток капралов. Может, вспомнишь, что ты — лейтенант, и пойдёшь под мою команду снова?
— Разжалованный, Паджеро, разжалованный… Тебе не нужен в строю бывший каторжник, поверь мне. Да и в бой мне соваться сейчас нельзя: погибну, и оборвутся все ниточки от моих ребят, разбросанных по Соргону. Или ты нас распускаешь?
— Разве война их не оборвала?
— Оборвала, наверное, но не все. Точно станет известно позже…
— А если оборвала все, что тогда?
— Ты сам знаешь: что-то всегда можно восстановить. Сдаётся мне, что наша с тобой разведка очень пригодится королю Василию. К тому же, я его должник.
— Когда это ты успел? Он только в город въехал.
— Он спас мне жизнь, Паджеро. Да-да, не смейся. Он своим существованием спасал меня до сегодняшнего дня, а сегодня спас окончательно.
— Что это ты загадками заговорил? Или цену набиваешь?
— Король убил Неблина, и потому я теперь останусь жив. Этот пенантарец обещал похлопотать о прекращении моей жизни и не трогал только из опасения, что, убив меня, не сможет добраться до короля — не подпустят. Я был слишком мелкой целью, вот он меня и не трогал, хотя знал, что его разоблачил я… Не поверишь, но, с тех пор, как он пообещал разобраться со мной, я жил в страхе, я боялся, Паджеро…
— Ладно, о своих страхах поведаешь мне в другой раз… Может, из тех офицеров, что работают на тебя, кто-нибудь захочет в строй?
— Я спрошу, но на них особо не рассчитывай. Сделай иначе: присмотрись к тем капралам и сержантам, что суетятся по твоим заданиям, и выбери из них, кто потолковее. Распиши их в лейтенанты и капитаны, и все дела…
— Что я им, офицерских патентов — нарожаю?
— Ты список составь и отдай королю. Так и так, скажи, не сделать мне из городских стражей боевой части, если вот такие мои подчинённые не станут офицерами. Василий мужик толковый, судя по всему, и решит твою проблему, как решает все остальные: раз, и — готово! Ты, как граф и советник, должен быть вхож к королю с любой нуждой. А я за некоторых и поручиться могу: не подведут. Тот же Хермон, к примеру. Готовый лейтенант, уверяю тебя. Послушай моего совета — сделай, как я говорю. Кого из моих ребят в офицеры отберёшь — отпущу. Только уговор — остальных отпустишь ты, мне сейчас каждый человек дорог: мне связи по всему Соргону восстанавливать…
— Как же я солдат из части отпущу в военное время? Шутишь?
— Какие тут шутки! Сведи меня с королём, и я всё ему толково объясню: не может быть, чтобы не понял.
— Попроси аудиенции…
— Устал ты, граф: чин полковника, неведомый и непривычный в Соргоне, совсем лишил тебя правильной рассуждалки. Подумай сам, после аудиенции на меня из всех подворотен пальцами тыкать будут: вот шагает главный королевский разведчик, по самую завязку набитый секретами…
— Извини, устал. Я скажу королю, как увижу — так и скажу… При первой же встрече скажу…
Но не получилось при первой же. Паджеро даже и не знал, что вскоре после этого разговора он встретился с королём. Когда дела с полком немного наладились, полковник поехал во дворец, чтобы, по обычаю, провести некоторое время у тела приёмного отца. Здесь, у тела Фирсоффа, он застал Магду. Присел возле неё на лавочку, да и не заметил, измученный, как заснул, положив голову Магде на колени. Потому и не видел, когда, тихо ступая, чтобы не потревожить его сна, заходил проститься с Фирсоффом Василий и посидел немного на соседней лавке, и так же тихо ушёл, чтобы самому забыться коротким сном на первом же попавшемся диване…

4.

Повторный обыск в доме Тетуана продолжался весь остаток ночи и только утром дал предсказанные королём результаты. Были найдены и потайная комната, и денежный пресс, и эскизы монет с портретом купца, и сами монеты, этот портрет воплотившие. Надпись вокруг портрета, возвещавшая миру, что это ни кто иной, как сам «Тетуан Великолепный, король Раттанара» окончательно изобличала изменника.
— Что скажешь теперь, купец? Не хочешь объяснить, что всё это значит? - Рустак тоже бодрствовал — весь повторный обыск, пытаясь понять, из чего Василий сделал вывод, что Тетуан готовился в короли Раттанара. Сонная голова тяжело соображала, но нашла всё же объяснение прозорливости короля.
Всё оказалось достаточно просто. На слова купца, что он не стал бы обманывать своего короля, Василий ответил, что охотно в это верит. Значит, король не сомневался в правдивости именно этих слов Тетуана. И тут же сказал, что купец нагло врёт — врёт, получается, на вопросы о Разрушителе. Ничего не знаю, мол, и ни в чём не повинен…
Тот, кто стоит над Соргоном — король королей. Но короли не служат королям, они сами — высшая власть. Король может признать над собой власть другого короля, более сильного, но он не служит ему, а всего лишь подчиняется, по-прежнему оставаясь королём у себя в стране. Слуга получает жалованье, оплату из рук хозяина. Король же сам распоряжается своей казной. Вот наместник — тот служит. Неблин — наместник и слуга Разрушителя. Тут противоречия нет. А с Тетуаном как? Своего короля ни за что бы не обманул, и Разрушителю не служит. Не служит, но подчиняется. Разрушитель — король королей, и ему не служит, но подчиняется только другой король. Вывод: Тетуан — король. Рустак аж вспотел от умственных усилий. И от осознания сложности заговора.
Существовали две независимые линии, по которым Разрушитель вёл свою политику. Одна должна была тихо и мирно взять в свои руки упавшую власть — это была линия королей. Там, где короли не смогут взять власть сами, вмешается наместник, и при помощи Человека без Лица с его армией пустоголовых подчинит королевство Разрушителю. Поняв это, прокурор засыпал Тетуана вопросами. Тот по-прежнему всё отрицал:
— Ну, что вы, Рустак, какая измена!? Всё это — шутка, и не более. Почему я не могу в своём доме представлять себя кем угодно? Да хоть бы и богом. Мои деньги позволяют мне это, и я этим пользуюсь. Где же здесь преступление? Я покупал что-нибудь на деньги с моим портретом, давал их взаймы, или ещё как-то иначе вредил денежной системе Раттанара? Вы же видите, что это обычные золото, серебро и медь. Разве можно сравнить мои монеты с деньгами из Денежного Сундука? Да, ни в коей мере.
— Почему вы сами не указали тайник, зная, что именно мы ищем?
— Зачем же мне самому подводить себя же под ваши измышления насчёт измены? Не настолько же я глуп, чтобы самому совать голову в петлю, раз король предпочитает именно эту казнь.
— Значит, вы отрицаете своё участие в заговоре против королей Соргона?
— Кто я такой, чтобы замахиваться на соргонских королей? У вас есть хоть какие-нибудь доказательства моей измены: документы с планами заговора, показания других заговорщиков, обвиняющих меня в мятежных словах и поступках, указания этого самого Разрушителя, как мне действовать, и как себя вести в случае успеха или неудачи? Где всё это, я спрашиваю вас? Где? Нету? Так почему же вы смеете обвинять меня в чём-то? Я понимаю короля Василия — он новый человек в Соргоне, и многого не знает, и не понимает. У него мало времени, он спешит, и его ошибки неизбежны. Торопливые часто ошибаются. Но вы, Рустак, вы, королевский прокурор, сточивший зубы на постоянном жевании законов, как можете вы действовать столь беззаконно? Вы должны удержать короля от пролития безвинной крови, моей крови. Я верный подданный раттанарской Короны.
— Вы готовы присягнуть в своей верности на Знамени Раттанара?
— Сколько угодно, Рустак. Не вижу в этом ничего трудного. Пусть только мне пообещают, что после присяги оставят меня в покое и перестанут хозяйничать на моих складах.
— Это может вам пообещать только король: вы арестованы по его приказу.
— Король, так король. Мне всё равно, кто пообещает.
Стали во дворце искать короля, чтобы узнать, что делать дальше. Искали долго, и нашли спящим. Едва его обнаружили, Василий проснулся, разбуженный Капой, и сразу же задал вопрос:
— Что там Тетуан?
Узнав, что тот требует от короля обещания неприкосновенности в обмен на присягу, Василий улыбнулся:
— Он получит то, чего добивается. Илорин, возьмите Знамя, только наденьте чехол. Поедем принимать присягу у нашей невинной жертвы. Одной проблемой будет меньше…
В доме Тетуана, только сняли чехол со Знамени, услышали знакомый по Скироне медвежий рёв. Знамя билось и полоскало на ветру, которого никак не могло быть в закрытом помещении. Тетуан стал белее мраморных статуй своего зала для гостей. Побледнели и многие присутствующие, кто не видел Медведя в действии.
— Может, всё же поговорим? — король ещё надеялся получить информацию. — Вы не сможете присягнуть безнаказанно…
Купец не ответил. Он неотрывно смотрел на Медведя. Потом сделал шаг, словно тянула его к Знамени неведомая сила. Было видно, что идти он не хочет, борется изо всех сил. Но шаг за шагом приближается к гневно ревущему зверю. И как в Скироне, метнулась от Знамени лапа, только не совиная, а медвежья, и оторвала купцу голову, залив кровью белый мраморный пол… Последовала немая сцена, и только король позволил себе вздохнуть с видимым облегчением: враг для Медведя и есть враг, с «жучком» Разрушителя он или без.
«— А мы так ничего и не узнали нового, сир».
«— Узнали, Капа, узнали: ни один вражеский шпион не сможет приблизиться к Знамени. Пока удовольствуемся этим».
«— А про Разрушителя?»
«— Дойдёт и до него очередь, дай срок. Куда он денется с подводной лодки?»

ГЛАВА ПЯТАЯ

1.

Ардифф заливался соловьём, отпевая короля Фирсоффа, и, читая слова, рождённые похоронным обрядом, звенел неуместно бодрым голосом над недостроенным Мемориалом:
— О, Поводырь! О, Тот, Который Ведёт нас По Мирам! Прими в свой чертог короля Фирсоффа Раттанарского, павшего в бою за раттанарский народ, и потому достойного Твоего милостивого суда. Не будь к нему слишком строг, ибо и король — всего лишь человек, и как любой человек — существо несовершенное. Мы, остающиеся здесь, в этом мире, в ожидании своего срока встречи с Тобой, молим Тебя об этом…
«— Сир, Ардифф испытывает дикую радость по поводу смерти Фирсоффа. Ещё немного, и первосвященник запоёт во весь голос какую-нибудь весёлую частушку. Похоже, что он не прощает обид, а Вы его сильно вчера обидели…»
«— Чихал я на его обиды, Капа. Он — всего лишь самолюбивый дурак, но выпускать его из виду нельзя: как бы они с Разрушителем не нашли общего языка. Храмы, с их скрытой от глаз общества жизнью, словно созданы для заговоров и прочей вражеской деятельности. Нам бы внутри Храмов свою разведку завести, чтобы жить спокойно. Как думаешь?»
«— Знаете, сир, по моему, ничто так не разъедает государство, как тотальная слежка властей за своим народом. Недоверие всегда вещь взаимная, и, возникнув однажды, уже никогда не исчезает. А нет доверия — нет и верности. Странно слышать от короля, который одним только доверием сумел из религиозных фанатиков Скироны создать лучшее в Соргоне войско…»
«— Это заслуга Бушира…»
«— А кто такой Бушир без доверия короля? Без Вашей, сир, веры в его способности? А Котах? А Готам? Или тот же Эрин?»
«— А я кто — без них? Без их доверия ко мне и веры в мою правоту? Я, Капа, ноль, без их поддержки и доверия!»
«— Разве не это я имела в виду, когда сказала, что доверие — вещь взаимная? Вы же отлично меня понимаете…»
«— Ты отрицаешь необходимость разведки?»
«— Да, нет же, сир! Но только не в Храмах — это надругательство над верой, и Вам никогда не простят, если узнают. Представьте, какими качествами должен обладать священник, чтобы стать Вашим информатором. Веры в нём, конечно, не найдётся ни грамма, и, поддержанный властью, своё безверие он будет сеять в душах своих собратьев и прихожан. Вот Вам причина бездуховности, сир. Лучше уж введите снова пытки…»
«— Какую веру ты имеешь в виду: в бога или в человека?»
«— Это одно и то же, сир, если только бог — не Разрушитель…»
«— Но Разрушитель — не бог, Капа!»
«— Так и я о том же, сир…»
— …и теперь, уходящий от нас, стань нашим ходатаем перед богом-Поводырём. Попроси, пусть Ведущий нас По Мирам будет терпим к нам и милостив. Пусть посмотрит на нас с пониманием и, воздавая нам за ошибки наши и глупости, судит нас без излишней жестокости. И пусть не зовёт нас на суд свой раньше времени, до отпущенного нам срока… — первосвященник Ардифф декламировал молитву нараспев, завернув глаза к небу, и только на вдохе бросая быстрый взгляд на окружающих. Встретившись глазами с бодрым первосвященником, Василий погрозил ему кулаком в кольчужной перчатке, от чего голос Ардиффа сразу сломался, утратив нескромную радость, и в дальнейшем обряд протекал с подобающей печалью.
Хоронили погибших без пышности, но суровой торжественности было хоть отбавляй. Приложил к этому руку и сам Василий. Точнее, две руки. Перед выездом кортежа из дворцового парка он подошёл к саням с телом Фирсоффа, засветил Корону и снял её двумя руками. Все видели, что снял. Снял и надел на голову Фирсоффа.
«— Вы, сир, и по иллюзиям мастак!»
«— А я по всём мастак!»
Корона на Фирсоффе была миражем, фантомом, призраком, голограммой, если хотите — Короны подлинной, но ни один самый пристальный взгляд этого не определил бы. Так Василий узнал за собой ещё одну колдовскую способность, а король Фирсофф отправился в последний путь — к Мемориалу — при всех королевских атрибутах.
Народ на улицах обнажал головы, когда траурный кортеж проезжал мимо, и солдаты, стоящие вдоль дороги в почётном карауле, опускались на колено, склоняя к земле копья и обнаженные мечи. Ряды скорбящих воинов напомнили Василию о памятниках над могилами солдат Великой Отечественной, только собранных кем-то в одном месте, здесь, в Раттанаре, и выставленных по пути следования кортежа. «- Не так много, сир, у человека возможностей бессловесно выразить своё горе или сочувствие горю чужому. Чуть перестарался — и получится фарс. Потому и сходство такое, что горе подлинное…» А вслед последним саням неслось салютом громовое солдатское «Хо-о-о! Хо-о-о!» — это солдаты вставали с колен и отдавали воинские почести погибшей в бою свите Фирсоффа…
Ардифф завершил обряд над королём, и служители Поводыря приступили к отпеванию министров, советников и стражей. Магда была права: никто не возражал против присутствия тела Гайи среди погибших за короля солдат, никто не возмутился её облачением в форму стража, как и тексту памятной таблички на приготовленной для неё ячейке склепа. «Страж короля» было написано на табличке, ниже — имя и годы жизни. Королева тоже умела выполнять свои решения.
Потом Василий сказал речь — ситуация требовала. Наверное, это было самое короткое надгробное слово за всю историю Соргона. Засветив Корону, что позволило наблюдать с удивлением сразу две Хрустальные Короны, на головах обоих королей — живого и мёртвого, Василий обронил только два слова, но это была клятва короля:
— Я отомщу!
Помолчав, недовольный собственной такой лаконичностью, он добавил:
— Мы отомстим! За всех отомстим!

2.

После похорон, не дожидаясь окончания поминального пира, король покинул дворец в сопровождении Эрина, Паджеро, Вустера и Илорина с десятком дворцовых стражей. Он решил ещё раз объехать казармы нового полка и посмотреть, что изменилось в них с минувшей ночи. К тому же, Эрин настойчиво приглашал короля в гости к министру Бренну, не объясняя причины, и приглашение это, полученное не от хозяина, сильно заинтриговало Василия.
Казармы всё ещё выглядели запущенными, но исчезло, пропало исходящее от них ощущение безысходности. Солдаты охотно строились перед королём, сверкая приведенными в надлежащий вид доспехами и оружием.
— В походе я буду ехать с вашим полком, Паджеро. Скажите солдатам, что я доверяю им охрану Короны и свою безопасность, — повинуясь необъяснимому импульсу, принял решение король. — Вы хотели что-то попросить у меня, полковник?
— Прошу Вас, сир, уделить несколько минут для разговора с очень полезным для дела человеком… — Паджеро имел в виду Джаллона, которому велел ждать в одной из казарм со списком своих людей, служивших в городской страже. Было их немного, всего восемь человек, троих из которых меняла предлагал на офицерские должности в полк.
Василий охотно согласился на встречу под неизбежный Капин комментарий: «— Этот день, сир, чем дальшее, тем страньше». Хрустальная сожительница короля упорно сочиняла новые словесные формы: похоже, она исподволь готовилась к активной литературной деятельности. У короля заныли зубы — он вспомнил черниговскую Капину выходку с печатной машинкой и её «пратаколъ первава ваеннава савета». Скука Василию явно не грозила, ни сейчас, ни в будущем.
«— О! Местный Дзержинский! — узнала Капа Джаллона. — Вот Вам, сир, и начальник соргонской ЧК, о которой Вы столько мечтали…»
Встреча короля и менялы была тщательно засекречена, по соргонским меркам, конечно: захотелось Его Величеству перекусить, вот, и накрыл Паджеро стол для Василия, Вустера, Илорина и Эрина. А что за столом оказался Джаллон, так он и ночью здесь крутился на правах старого сослуживца полковника.
— Мы не будем увольнять из армии ваших людей, — ответил король, выслушав менялу. — Думаю, что самое разумное создать при военном министерстве отдел военной разведки. Пора возвращаться на службу, Джаллон, и вам, и всей вашей организации. Всех восстановим в прежних званиях, кого надо — повысим, с вашей, конечно, подачи. У кого звания нет — присвоим, правда, щеголять своими нашивками им, видимо, не придётся. Жалование — двойное по отношению к армейскому, за риск и за ум. Дайте министру Вустеру перечень всего необходимого вам для работы. Людей, которых вы укажете, министерство отзовёт из частей в своё распоряжение, если они не в армии — мы их призовём, война даёт нам такое право. Но силой в разведку мы никого загонять не будем: ваши разведчики должны ясно представлять, что они делают, и почему. Поздравляю с возвращением на службу, полковник Джаллон…
Полковник Джаллон, бывший разжалованный лейтенант и каторжник, не такого ждал результата от встречи с королём. Но — спорить? Нет уж, только не с Василием: его умение решать спорные вопросы почему-то не вызывало желания спорить. Другими словами, Джаллон получил больше, чем просил, и не знал, радоваться этому или нет: спрос с него тоже возрастал, к тому же — армия, дисциплина…
Отведав угощения, Василий перед строем раздал патенты лейтенантов указанным Паджеро капралам и сержантам и, похвалив солдат Раттанарского полка за внешний вид, отбыл в Гномью Слободу на встречу с Бренном. Взял он с собой только Эрина и Илорина со стражами: пришло время для раскрытия некоторых гномьих секретов.
Связанный словом, данным Эрину, король в дом Бренна прошёл с одним лишь князем, Бренн вызвал Железную Гору, едва Эрин и Василий переступили порог его дома. Ответил на вызов Старейший Гарут, больше никого возле Камня в Железной Горе не оказалось.
«— Я же говорила, что это гномий видеотелефон, а Вы мне не верили, сир.
Давайте, я объясню, как им пользоваться…»
«— Потом, Капа, потом».
«— Чего это всё время — потом? А когда мне будет — сейчас?»
«— Пусть гномы покажут нам границы в своих секретах, за которые нам не следует переступать, тогда мы с тобой решим, будем ли следовать их указаниям».
«— Так это ж другое дело, сир. Согласна: помолчу».
— Бренн, Эрин!? Что случилось? Мы же всё обговорили ночью! И опять — посторонний! — Гарут был не в духе, и не старался этого скрыть. — Я требую объяснений!
— Требовать объяснений от них могу только я, как их сюзерен. Вы не хотите, Старейший, немного изменить тон в разговоре с моими подданными? — разозлился король. — И на каком основании вы называете меня посторонним в моём собственном королевстве? Насколько мне известно, дом министра Бренна всё ещё находится в Раттанаре. Кстати, как ваше имя?
— Старейший Гарут, — поспешил с представлениями Эрин. — Его Величество король Василий Раттанарский.
— Простите, Ваше Величество, я не ожидал Вас увидеть, и потому не узнал…
— Ладно, Старейший, проехали… У меня мало времени, поэтому, коротко, расскажите, что творится в других королевствах.
— У меня нет точной информации: все гномьи общины укрылись в подземных убежищах. Резня, наверное, усобица… Мы запретили гномам появляться на поверхности.
— Как мне связаться с общинами? Скажите, как мне их вызвать с помощью моего Камня?
— Никак, Ваше Величество… Общины можно вызвать только из Железной Горы. Мы не смогли установить связь между общинами.
«— Сир, я смогу, я знаю — как. Пусть только скажет формулы вызова…»
— Скажите мне формулы вызова, я сам установлю с ними связь.
— Формулы вызова имеют право знать только Старейшие…
— Ну, и какая мне польза от союза с Железной Горой? Что вы можете мне предложить, кроме войны за ваши интересы? Значит так, Старейший Гарут: никакого союза с Железной Горой я не заключу, пока не получу формул вызова и к ним ещё двенадцать Камней для раздачи моим разведчикам. И обязательно Камень для сэра Эрина взамен отданного мне.
— Но Старейший Блафф уже выехал для подписания договора…
— Я свои условия назвал…
«— Торг здесь неуместен. Верно, сир?»
«— Верно, Капа, верно. Не на базаре… Да и мы ведь не пучок редиски продаём…»
— …Что касается общин, то я намерен установить с ними связь в любом случае, и пусть они сами решают: отсиживаться в убежищах или сражаться рядом с нами. Если все гномы похожи на сэра Эрина и министра Бренна, то я уже знаю, что они решат. А вы, Старейший, знаете?
Когда Василий вышел, Эрин сказал:
— Старейший Гарут, вы обманули короля. Об этом знаю я, знает Бренн, и, что самое для вас плохое, знает король. Ваш возраст защищает вас от вызова на поединок, но я буду бороться с вами другим способом… Вряд ли вы надолго задержитесь в Совете Старейших, или я буду не Эрин…

3.

— Бабушка, ты не сердишься, что я выхожу замуж?
— Ну, что ты, Сальва! Мне просто немного не по себе из-за того, что не соблюдён траур. Но король прав: война многие обычаи делает лишними. И жрица Апсала его поддержала, а уж она-то лучше короля знает, какие из наших обычаев сейчас можно не соблюдать, а какие нарушать нельзя… Знаешь, никогда не думала, что буду чувствовать себя обязанной кому-либо из королей, но этому иномирцу я, Сальва, благодарна за решение по жалобе Тимона. Сразу видно, что король — человек неглупый, и не любит склочников. Он бы понравился моему Лонтиру, останься тот жив. Что ж, дом Лонтиров будет служить Короне верой и правдой, уж я об этом позабочусь… Нет, Сальва, твоё замужество меня не огорчает. Конечно, мне не такой бы хотелось свадьбы для тебя, дорогая: сегодняшние похороны украли радость у завтрашней церемонии. Но я желаю вам счастья: тебе и твоему лейтенанту, и буду молить всех наших богов, чтобы не стало оно по военному коротким. Не хмурься, девочка, и не бойся: Яктук смел, а смелых даже война щадит…
— Хочешь, мы будем жить в твоём доме?
— Это же и твой дом, Сальва. Твои комнаты будут всегда ждать тебя и твоего мужа. Хватит места и для ваших детей, сколько бы их не было… А для Саланы я приготовила комнату рядом с моей. Бедная девочка: потерять мать в таком возрасте…
— Подумаешь: я была ещё меньше, когда погибли отец с матерью, а вот какая выросла, — Сальва, кружась, прошлась по комнате. — Ты, и Салану такой же красавицей вырастишь. Воспитывать детей — твоё призвание, бабушка…
— Скромности бы тебе, где занять… Будущей баронессе, Сальва, скромность была бы совсем не лишней.
— Да, бабушка, завтра я стану баронессой… И снова буду выше Огасты по положению. Надо же: Огаста — дворянка, завтра станет ею, и будет носить герб мужа… Сэр Тахат, подумать только… Дворянин-переписчик… Переписчик-дворянин…
— Зависть, Сальва, не делает тебе чести.
— Это не зависть, бабушка. Это — удивление. Моя жизнь совсем недавно шла неторопливой, величавой поступью, и вдруг… Вдруг понеслась, как взбесившаяся лошадь, смешав воедино и горе, и радости, и у меня идёт кругом голова, и я не знаю, что делать хорошо, а что — плохо… И одну я вижу опору в этом круговороте — руку Яктука, и мне хочется держаться за неё, и не выпускать: вцепиться в неё изо всех сил, и держать, держать, держать… Только это… И чтобы ты тоже была рядом. Я не хочу потерять тебя, как потеряла дедушку. Ты ведь не оставишь меня, правда? Пообещай, что не оставишь меня никогда-никогда…
— Ты всё ещё глупышка, Сальва, дитя моё неразумное. Ну, как же я оставлю тебя? Мне правнуков понянчить охота. И увидеть желаю, каким он будет, следующий барон Лонтир…
— А если родится драчливым, как все Яктуки?
— Лишь бы не дураком вроде Тимона. А драчливость… Вот это было зажато в кулаке Лонтира, — дама Сайда открыла стоящую перед ней шкатулку и вынула из неё завёрнутый в носовой платок обломок стрелы: часть древка с наконечником. — Я взяла, когда обмывала… Твой дед держал его, как держал бы кинжал, если бы носил…
— Значит, Паджеро сказал правду: дед погиб, сражаясь…
— Зачем ему обманывать, Сальва? Он — человек чести… Даже из жалости или сочувствия к нам, он не стал бы говорить неправду. Один из немногих простолюдинов, достойных дворянства…
— А Тахат? А Довер?
— Довер по крови — из хорошего баронского рода, это что-нибудь да значит. А Тахат подстать Паджеро: такой же удалец… Король знает, кому раздавать гербы, пусть и руками своего гнома… Что мы ещё забыли сделать к свадьбе, дорогая?

4.

Храм Матушки был первым соргонским храмом, который посетил король. До этого был недосуг, да и потребности особой Василий не видел в воздаянии местным богам. Как-никак, а был он крещён в православной церкви, и места для соргонских божеств в его не очень религиозной душе как-то совсем не находилось. Но скорая свадьба, затеянная королём перед походом, требовала присутствия Василия на брачной церемонии. К тому же, он был сватом Яктука, а, значит, не только зрителем, но и действующим лицом.
Внутреннее убранство храма поражало своей простотой, и в то же время скромным богатством, как поражают нас изысканные наряды мастеров-модельеров, видимой простоте которых не сразу-то и цену определишь. Расписанные яркими красками стены, потолок, колонны — лишь оконных проемов не коснулись кисти художников. Но никаких излишеств, вроде вычурной позолоты или россыпей драгоценных камней. Только яркие краски везде, куда ни направишь взгляд.
Судя по росписи храма, Матушка была мастерицей на все руки. Рукоделие, лечение больных, обработка земли, скотоводство, садовые и огородные растения, домашний очаг, кулинария — каких только даров не получил от неё род людской. И всё это от доброты, от снисходительной расположенности к неуравновешенному и трудно предсказуемому существу по имени человек.
Король снова почувствовал себя туристом и потому с интересом вертел головой, разглядывая сценки из жизни богини. Гид у Василия был собственный, индивидуального, как говорится, пользования, и каждый поворот головы короля сопровождался неизменным Капиным: «— А теперь посмотрите направо, сир» или «— А теперь посмотрите налево». С тех давних пор, когда зародилась у людей речь, женщина так и пребывает в восторженном состоянии от волшебной силы, сокрытой где-то внутри каждого оброненного ею слова. И потому неустанно нанизывает словесные бусины на нить внимания первого попавшегося слушателя, благодарного или же нет. Вот и Капа поспешила отвести душу за все те минуты своего молчания, когда король Василий думал, спал или вёл умные разговоры, но, к сожалению, не с ней.
«— Сир! — возвещала она. — Прямо перед собой Вы можете видеть повесть о том, как Матушка научила людей виноделию. Сначала она подарила людям виноградную лозу — это вон тот черенок, который она протягивает крестьянину. Потом показала, как ухаживать за ней: глядите, Матушка с тяпкой борется с сорняками. Вот он, результат ежедневного труда — полная корзина виноградных гроздьев. Какой богатый урожай! А на следующей картинке крестьянки с загорелыми ногами давят виноград и собирают сок в большие кувшины…»
«— Пей, сынок, томатный сок — будешь крепок и высок!»
«— Вы меня не слушаете, сир!»
«— Напротив, дорогая, слушаю очень внимательно. Продолжай рассказывать дальше, как Матушка споила народ Соргона. Это очень интересно…»
«— Никого Матушка не спаивала, сир. Вино — напиток целебный, если не очень на него налегать. Спаивать народ Соргона скоро начнёт Ваш приятель Эрин, если уже не начал. Вспомните, какую он книгу притащил из Чернигова: «Самогон. Рецепты и конструкция аппаратов». Вот наладит гном производство водки, и благородные принципы виноделия полетят в тартарары. Будете знать тогда, что это значит — спаивать народ. Ещё и войну с пьяных глаз проиграете».
«— Твой оптимизм меня всегда приводит в восторг, Капа. Зачем же так горячиться, трезвая ты моя? Не настолько много здесь пьют. Да и водка, по-моему, не так сильно изменит жизнь Соргона, как каталог подшипников, прихваченный из Чернигова Эрином, или резьбовые соединения, которые тут не были известны. Я не говорю уже про учебники физики, что приволок сюда Бальсар…»
«— Вот-вот, сир, пустят соргонцы по прериям паровоз, и всем бизонам — кранты…»
«— А что, водятся?»
«— Кто, сир?»
«— Бизоны в местных прериях?»
«— А нету здесь никаких прериев, сир, давно уже нету… А, может, и не было никогда».
«— Тогда к чему нам бизоны и паровоз?»
«— А, чтобы Вы перестали мне глупостев говорить. Лучше уж за свадьбой смотрите, если Вам про Матушку не интересно. Когда ещё на соргонскую свадьбу попадёте…»
Свадьба отличалась необычайной строгостью из-за обилия военных: обнаружить мужчину без кольчуги или кирасы было довольно трудно, да и то — это был или совсем уж дряхлый старик, или зелёный юнец, кому железо на себе таскать — недостаточно силы. Даже бароны старались не выделяться в общей массе и скрыли обычно крикливые камзолы под добротными доспехами. Женщины совершенно терялись в этом море броней, поскольку плотная толпа зрителей скрывала их дорогие платья. Только высокие причёски, украшенные диадемами, показывали, что в храме присутствуют не одни только солдаты.
Желающих венчаться у самой Верховной жрицы набралось около сотни пар… «— Девяносто восемь, сир! Привыкайте к точным цифрам — Вы же король, как-никак!»
«— А ну-ка вспомни свои расчёты с корнем из минус единицы и всякими там экстраполяциями, когда в ответе — плюс-минус трамвайная остановка! Ты ничего не путаешь, точная ты моя?»
«— И охота Вам, сир, мешать мне смотреть на свадьбу? Нашли время счёты сводить. Прямо, маньяк какой-то: ни днём, ни ночью покоя от него нет!»
«— Но-но-но, Капа, ты не очень-то, с королём ведь говоришь!»
«— Король, да ещё и маньяк — беда королевству! Ну, дайте же мне невестами полюбоваться!»
Невесты, и впрямь, были хороши. Единственные из женщин, чьи платья оставались доступны всеобщему обозрению, стояли они длинным рядом вдоль ведущей к алтарю колоннады. Платья разного богатства неизменно выглядели роскошными на стройных телах, да и симпатичные личики впечатления отнюдь не портили.
«— На них, на каждую, хоть мешок надень — всё одно останется красавицей, сир. Или Вы опять не согласны?»
Король был согласен, к тому же спорить с Капой — занятие очень и очень неблагодарное, как-нибудь, да даст себя знать недовольство Хрустальной. Были, были у короля случаи убедиться в этом.
«— Женихи тоже — парни, хоть куда… — дипломатично ответил король. — Орлы! Богатыри! Гвардейцы!»
«— Это только кажется — из-за обилия железа. А кольчужки с них сними — одни шкелеты останутся».
«— Скелеты — ты хотела сказать?»
«— Я и говорю — шкелеты. А невесты-то, невесты!»
Удивительно, как по разному один предмет одежды — венок из колосьев пшеницы — сказывался на облике будущих супругов.
Невест венок делал краше и взрослее, добавляя им обаяния, строгости и по чуть-чуть воздушности и божественной нереальности. Королю казалось, что в брачном обряде участвуют волшебные существа, на которых только дунь неосторожно, и растают, развеются они в воздухе храма.
Женихи стояли длинным рядом напротив невест и выглядели не такими уж орлами, как хотелось видеть королю. Одетые в железо, они не имели воинственного вида из-за надетых на головы венков, и оттого казались смущёнными и немного растерянными. Вид у них был, словно у проказливых мальчишек, пойманных на очередном озорстве, и собранных здесь для наказания. То ли больно будет, то ли — стыдно, и прикрывают мальчишки неумелой бравадой своё тревожное ожидание неминуемой расплаты за содеянное. Наказание, правда, ожидало их приятное — женитьба на любимой девушке, но робость на лицах женихов преобладала над радостью: похоже, не понимали они так же ясно, как их невесты, важности совершаемого над ними обряда.
Сам свадебный обряд был несложен. Молодые люди, взявшись за руки, в сопровождении родителей, шли к алтарю, у которого их ждала Апсала. Положив на алтарь свои дары, жених с невестой отвечали на вопросы жрицы («— Вполне соответствуют любому ЗАГСу на нашей земле, сир»). Затем вопросы задавались родителям. После чего имена молодожёнов заносились в храмовую книгу, молодые обменивались медальонами с прядкой своих волос, снова брались за руки, которые им, в знак нерушимости союза, связывали шёлковым шнуром, и выходили из храма, осыпаемые зерном пшеницы под приветственные крики родственников и друзей.
Дальше — свадебный пир и прочие развлечения. Свадебный пир в этот раз был общим, и столы накрыли на площади перед храмом Матушки для всех девяносто восьми свадеб.
Первой парой предстояло быть Яктуку с Сальвой, родителей в обряде заменяли король и дама Сайда. Удивление короля вызвали дары, которые Сальва и Яктук положили на алтарь — это оказались детские игрушки: Сальва положила куклу, а Яктук — деревянный меч, которым играл, наверное, года в четыре. Капа тут же поспешила с разъяснениями:
«— Сир, вступление в брак означает, что люди выросли, стали взрослыми, и дар — игрушки — вроде как знак того, что они это понимают. Они отказываются от игрушек, принимая на себя взрослую ответственность за дом, за будущих детей, за друг друга. Очень символично, я бы сказала…»
Король поблагодарил и прислушался к словам Апсалы.
— Обещаешь ли ты, барон Яктук, быть верным мужем, надёжной опорой и защитником своей жене даме Сальве, и хорошим отцом вашим детям?
— Клянусь честью, госпожа!
— Обещаешь ли ты, дама Сальва быть верной женой, поддержкой для своего мужа и любящей матерью вашим детям?
— Обещаю, госпожа!
Дальше на вопросы отвечали король и баронесса Лонтир:
— Кто поручится за верность жениха своему слову?
— Я, король Василий Раттанарский, ручаюсь за верность барона Яктука своему слову — ручаюсь словом короля: барон Яктук сдержит своё обещание.
— Кто поручится за верность невесты своему слову?
— Я, дама Сайда, баронесса Лонтир, как старшая в роду Лонтиров, ручаюсь своим словом за правдивость моей внучки дамы Сальвы: дама Сальва сдержит своё обещание.
Обмен медальонами, запись в книгу храма, потоки пшеничных зёрен, и первая пара молодожёнов вместе со своими поручителями и гостями заняла место за свадебным столом, за которым их уже ждала королева Магда.
К алтарю подошла следующая пара: рыцарь Тахат и Огаста, сопровождаемые купцом Ахаггаром, матерью Тахата и сэром Эрином. Князь был неимоверно важен — ему ручаться за слово Тахата, а гном любил тешить тщеславие, произнося своё имя и титул:
— Я, сэр Эрин, сын Орина, из рода кузнецов и воинов, и сам — глава этого рода, прозванный в мире Его Величества Василия Раттанарского Железным, посвящённый Его Величеством в рыцари и произведенный в князи Ордена рыцарей Соргона, ручаюсь за слова сэра Тахата, моего брата по рыцарскому Ордену… — гудел голос гнома под сводами храма Матушки. Его было слышно даже на улице, и король спрятал улыбку в порыжелой от пламени седой бороде. Мелькнула лукавая усмешка в голубых глазах Бальсара, оскалили зубы на самовосхваление гнома Тусон и Паджеро, но не было злобы на их лицах, даже неудовольствия не было.
Зима, холодно, не для застолья погода: посидев для годится и выпив подогретого вина, свадьба за свадьбой сменялись за столами. Оставались королева с королём: нельзя уйти, не обидев подданных. Чем барон Яктук лучше захудалого новобранца? Приходится иногда для народа и пострадать. Усталая Апсала уже который час благословляла брачные союзы, а Двор, Кабинет и оба монарха мёрзли, приветствуя нескончаемый поток новобрачных. Суетились слуги, разнося горячее вино и меняя уголья в жаровнях: хоть и немного пользы от жаровен на открытом воздухе, но тепло от углей не давало закоченеть сановным гостям.
Главный повар дворцовой кухни Абим лично руководил сменой блюд на свадебных столах, красный то ли от мороза, то ли от избытка горячей крови и лишнего веса: не мог главный повар королевства быть худым.
«— А у худого повара никто не станет есть, сир. Раз повар себя откормить не в состоянии, значит готовить не умеет. Хороший повар — всегда толст, потому что пробует блюда лично, а если вкусно — то и пробует от души».
— Ваше Величество, разрешите мне сказать? — от соседнего стола к королю обратился молодой воин. — У меня вопрос к Вам, Ваше Величество!
— Кто вы?
— Баронет Брашер, Ваше Величество.
— Сын посланника в Скироне?
— Да, Ваше Величество.
— Я слушаю вас.
— Завтра раттанарская армия выступает в поход, но никто не указал места баронским дружинам. Мы — такие же раттанарцы, как и прочие, и война с Масками — наша война…
— Вы служили в армии?
— Три года на побережье в заградотрядах, лейтенант в отставке, Ваше Величество.
— И много желающих среди баронов обнажить на Масок свои мечи? Что скажете вы, советник Геймар, и вы, глава Ванбах?
— Желающих много, сир…
— Сделаем так, господа бароны. Я конфискую все баронские дружины. Всем баронам — освободить дружинников от вассальной клятвы. Из дружинников сформируем полк, назовём его… Баронским. Да, Баронским. Лейтенант Брашер, считайте себя вновь призванным на военную службу. Министр Вустер, бароны, желающие служить, поступают в ваше распоряжение — используйте их по своему усмотрению. И помогите лейтенанту Брашеру, с тем, чтобы полк, самое позднее, через два дня смог выступить в Скиронар, под начало полковника Брашера — я выдам посланнику офицерский патент, и вы его отвезёте отцу, лейтенант. Вы же отведёте ему и солдат. Советник Геймар, вам придётся задержаться, помочь с формированием. Отправитесь вместе с полком. А сейчас — выпьем снова: за здоровье молодых!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1.

Утро следующего дня принесло с собой массу неприятностей. Сказалось отсутствие опыта, у всех, без исключения, начальников, в управлении большими воинскими соединениями. О взаимодействии командиров между собой — даже и говорить нечего. В назначенное королём время ни один отряд не выступил из расположения — выяснялось, что не готово к походу то одно, то другое, и Василий еле сдерживался от желания закатить истерику, и ускорить сборы при помощи крика, а то и — кулаков. Внешне он был спокоен, и только нарочитая медлительность в движениях да долгие паузы в ответах на вопросы, выдавали раздражение, снедающее короля в это утро великого похода.
Выискивать, чья именно нерасторопность стала причиной срыва так красиво составленного накануне графика выдвижения войск — за стены Раттанара, Василий благоразумно не стал, потому что сразу увидел свой собственный просчёт: выводить всю армию из города через одни только Восточные ворота было. мягко говоря, неразумно. Это привело к тому, что войска, наконец-то покинувшие свои казармы, намертво закупорили воротный проём спутавшимися обозами, и окончательно утратили и порядок, и бравый вид. Пока растаскивали обозную пробку, Ларнак, который должен был следовать последним, дабы не терять впустую времени, ожидая прекращения бардака, повёл свой отряд через Скиронские ворота.
Препятствий на своём пути он не встретил никаких, и самая необученная воинская часть, состоящая, в основном, из не служивших в армии горожан, собравшихся вокруг завсегдатаев «Костра ветерана» («- Называйте их ополчением, сир»), оказалась первой за пределами столицы. Василий неосторожно обратил внимание Капы на очевидный факт:
«— Похоже, что раттанарские добровольцы, так же, как и цветные повязки Бушира, иногда соображают получше кадровых военных…» — и проклял себя за несдержанность, слушая бесконечную Капину лекцию об энтузиазме народных масс, революционном порыве восставшего народа и преимуществе мышления свободного от подчинения человека — над тщетными мыслительными потугами солдата с одной-единственной, выпрямленной уставом, мозговой извилиной. Занудство королевской сожительницы привело к неожиданному результату: раздражение Василия улетучилось, и дальнейшие недоразумения он встречал уже с добродушной усмешкой:
— Не беда, научимся…
Ну, разве Капа — не умница? Удача Ларнака вдохновила Паджеро, и он, поотрядно, повёл свой полк туда же, через Скиронские ворота, на Северную Бахарденскую дорогу. Убедившись, что полковник прекрасно справляется сам, король оставил его со словами:
— Станьте биваком, где сочтёте нужным, и ждите меня: я, как и обещал, поеду с вашим полком. Ларнак тоже пусть ждёт.
— Нам выходить на Восточный тракт?
— Нет, ждите меня на Бахарденской дороге…
Некоторые географические названия своим частичным, а, иногда, и полным несоответствием обозначаемому ими понятию, предмету или местности способны поставить в тупик даже самого умного географа. Если бы удалось проследить историю возникновения подобных казусов, наверное, можно было бы много нового узнать о противоречивости человеческой натуры. Чего больше содержит в себе их существование: упрямства человека, нелюбви его к переменам или равнодушия?
Попасть из Раттанара в Бахарден можно было по двум дорогам: по Северной Бахарденской и по Восточному тракту. Восточный тракт пролегал строго на восток, начинаясь сразу за Восточными воротами Раттанара, лишь в непосредственной близости от Бахардена сворачивая на север и подходя к Бахардену с южной стороны. Если не сильно цепляться к тому, что тракт — это всего лишь улучшенная грунтовая дорога, а весь Восточный тракт был вымощен каменными плитами до самого Бахардена, то тут с названием было, вроде бы, всё в порядке.
Северная Бахарденская дорога тоже не соответствовала понятию «тракт» по своим дорожным качествам: грунтовка самого низкого пошиба, в распутицу она была малопроходимой почти на всём своём протяжении. Она шла параллельно Восточному тракту на расстоянии нескольких часов пути от него и подходила к Бахардену с севера. Может, в этом и крылся корень её названия? Но стоило ли называть дорогу так длинно, если не существовало Южной? Или Восточный тракт был некогда Южной Бахарденской дорогой?
Для наступления на Бахарден Василий выбрал Восточный тракт не из-за более короткого названия или более качественного покрытия: морозной зимой любая грунтовка не хуже асфальта. Восточный тракт проходил через большее количество населённых пунктов, и король намеревался, при движении армии, защитить от Масок как можно большее количество людей. К тому же, в случае необходимости, города и городки Восточного тракта можно было превратить в опорные пункты для отражения атаки пустоголовых. Можно было и снабдиться в них тем, что в походе необходимо, а взять с собой, по неопытности, и не подумали. Северная Бахарденская дорога наверняка была разорена прокатившимся по ней табуном лысых, и никого, кроме сотни разведчиков под началом Ахваза, Василий посылать по ней не собирался.
Жизнь нарушила королевские планы и, надо сказать, что он довольно легко перестроился под сложившуюся ситуацию, ещё раз показав гибкость своего ума. Умение менять, при необходимости, продуманные проекты, с наибольшей выгодой для дела — возможно, и было тем, необходимым полководцу в войне против Масок, качеством, которого не обнаружил в себе покойный Фирсофф.
«Ладно, пойдём по обеим дорогам, если этого добивается наша распрекрасная госпожа Удача», — прикинул король Василий и занялся наведением порядка у Восточных ворот.

2.

Совместно с Тусоном, Вустером и сэром Эрином, король вскоре справился с досадной помехой, и войска размеренно потекли за крепостные стены, располагаясь биваком на открытой местности — подсчитывать понесенный ущерб и заново проверять амуницию.
Лучшая Тусонова рота — рота Водяного — неожиданно оказалась позади всех: уже прошли через ворота и гномы, и дворцовые стражи, и остальные роты священных отрядов, а Яктук ещё даже не вывел солдат из особняка.
Заминка случилась на утреннем построении, и лейтенант, не решив, как ему поступить, до сих пор держал роту в строю, не отдавая приказа к движению.
Причиной растерянности Яктука стали Сула с Огастой, нахально занявшие места среди солдат, и не желавшие ни под каким видом их покинуть. А силу к женщинам применять лейтенант был неспособен. 
Почётные солдаты, докупив нужное количество армейского сукна, перешили подаренную Яктуком форму в строгие платья с красным крестом санитарки на спине и груди. Правда, военный их вид несколько портили дорогие беличьи шубки, но стоит ли придираться по этому поводу? Бледный от гнева Яктук только и нашёл в себе силы процедить сквозь крепко сжатые зубы:
— Как прикажете это понимать?
— Явились к месту службы, господин лейтенант! — лихо ответила Огаста.
— Капрал Тахат!
— Я!
— Сэр Тахат! Не будете ли вы настолько любезны, что отправите свою жену домой?
— Никуда я не пойду! И Сула не пойдёт! — Огаста шагнула из строя навстречу Яктуку. — Не имеешь права отправлять нас домой! Ишь, разорался!
Перепалка между бывшей фрейлиной королевы и командиром роты продолжалась уже битый час безо всякого успеха для одной из сторон, когда Огаста, постоянно озирающаяся вокруг в поисках поддержки, заметила короля и Тусона, въезжающих в ворота особняка:
— Господин командор! Ваше Величество!
Король с Тусоном подъехали к месту конфликта:
— Что здесь происходит? Почему шумим на весь Раттанар? Чего вы добиваетесь, милые дамы?
— Справедливости, сир. Мы с Сулой внесены в списки роты… А он нас — домой!
— Это верно, лейтенант?
— Я внёс Огасту с Сулой в списки в благодарность за помощь раненым, сир. Мне больше нечем было их наградить. Только это, да комплект парадной формы… Но я вовсе не собирался делать из них солдат!
— Война, лейтенант, война и храброе сердце сделали это за вас. Дама Сула, ваш отец знает, что вы здесь?
— Да, сир, я сказала ему. Он одобрил моё решение. Да Вы сами спросите, сир: отец где-то среди провожающих. И брат знает, он тоже согласен. Каждый делает для победы, что может, сир.
— А ваш отец, дама Огаста, — король назвал нарушительницу по новому, с дворянской приставкой «дама», — что он сказал?
— Он сказал, сир, что мы с мужем можем поступать, как считаем нужным, лишь бы не против чести, — казалось, она не обратила внимания на вежливость короля, только щекам добавилось чуть-чуть румянца. — Отец лишь просил не рисковать зря. Он тоже среди провожающих, сир.
— А вы, сэр Тахат, как относитесь вы к капризу своей жены?
— У Огасты это не каприз, сир, — капрал не стал признаваться, что и сам был в полном неведении относительно намерений Огасты. Напротив, отвечая королю, он не выказал ни досады, ни гнева: — Я счастлив, сир, что такая смелая женщина согласилась быть моей женой.
— Интересно, что скажет Её Величество… — пробормотал король, увидев подъезжающий возок Магды. — Вы, дама Сула, всё ещё фрейлина?
— Да, сир.
— Значит, сейчас и получим по первой программе, — загадочно высказался Василий, и, спешившись, поспешил к королевскому возку — помочь Магде выйти. Капа хихикнула, предвкушая развлечение, но короля дразнить не стала — ему и так было не очень весело.
— Добрый день, сир. Добрый день, господа. Я рада, что успела до вашего ухода: задержалась в арсенале дворца. Сержант Клонмел, несите, что мы там привезли.
Клонмел сначала помог выйти из возка Сальве, затем стал доставать привезенные королевой подарки: Её Величество, как оказалось, была в курсе происходящего. Знала и Сальва, тоже одетая в платье санитарки, но поверх платья у неё уже сверкала кольчуга, перетянутая в талии поясом с кинжалом. В общем, знали все, кроме тех, кому было знать положено, то есть, командиров, мужей и короля.
Магда привезла для Огасты и Сулы две изящные, на женщину сплетенные, кольчужки, два кинжала — явно гномьей работы, и две санитарные сумки, набитые бинтами. Король, Тусон и Яктук глупо хлопали глазами, глядя, как королева одаривает своих подопечных с обниманиями и поцелуями в мокрые от слёз щёки.
Последним подарок получил ротный, но уже не от королевы, а от своей жены. Сальва развернула свёрток синего бархата и явила миру знамя с гербом Лонтиров — сломанным копьём — и девизом: И БЕЗОРУЖНЫЙ НЕ СДАЮСЬ. Золотое шитьё копья и девиза, плюс золотая бахрома на синем бархате смотрелись необычайно богато, и Тусон только крякнул от избытка противоречивых чувств.
Рота Водяного получила знамя, хотя священные отряды своего знамени всё ещё не имели. Мнения командира, то есть — его, командора, никто не спрашивал, как и не удосужился никто хотя бы предупредить его о готовящемся нарушении устава.
Уткнувшись носом в бесцеремонный женский заговор с участием королевы, Тусон не имел ни малейшего представления, ни что ему делать, ни как себя вести. Выручил находчивый король:
— Лейтенант Яктук, примите знамя для своей роты. Пусть кто-нибудь подберёт ему древко. Что касается этих отчаянных женщин, то я не вижу оснований для отказа им… в праве… на смелые поступки. Раз они в списках — пусть служат. Помощь раненым — дело, для них посильное. Но не забывайте, дама Сальва, на вас, к тому же, лежит обязанность — дать дому Лонтиров нового барона. Вы, лейтенант Яктук, берегите своих почётных солдат, как зеницу ока: случится с ними что — строго за это спрошу, — король повысил голос, чтобы всем было видно: немного власти у него, всё же, оставалось. — Со всей роты спрошу, имейте это в виду! Командуйте выступление, лейтенант, ваша рота задерживает армию…

3.

С наведением порядка в войсках провозились почти пол дня, прежде, чем король разрешил двигаться к Бахардену. На военном совете, подводя итоги неудачного старта кампании, Василий объявил об изменении плана её проведения, которое сводилось к следующему: раттанарская армия наступала на Бахарден по двум, ведущим к нему дорогам с постоянным обменом вестниками.
— По Северной Бахарденской дороге пойдут ваш полк, полковник Паджеро, и ополченцы Ларнака… — тут королю пришлось давать пояснения, что ополчение в его мире — нерегулярные войска, набранные, в основном, из гражданских добровольцев: Капа таки навязала ему это словечко — не сдержался, употребил. — Если кого-нибудь из вас смущают новые слова, что я использую, называя чины и воинские части, которым у вас до сих пор не было аналогов, то… Привыкайте, господа: вам придётся это сделать, чтобы не усложнять мне мою задачу — выиграть войну…
— Да по мне, сир, как не называй — лишь бы толк был, — подхватил Эрин. — Считайте, что мы уже привыкли.
— Я так и считаю, сэр Эрин. Командовать на Бахарденской дороге будете вы, Паджеро, но я оставляю за собой право вмешиваться, когда сочту нужным. Гномы, дворцовые стражи и ваши, командор, роты, будут двигаться по Восточному тракту. Общее командование этими войсками я возлагаю на вас, сэр Эрин. С сегодняшнего дня вы — генерал раттанарской армии. Пусть ваше назначение никого не удивляет — вы видели войны моего мира, а такой опыт дорогого стоит.
— Сир, неужто Вы разделите армию!? Для нас это может быть опасно…
— Армия уже разделилась без моего участия, командор. Я просто возражаю против её соединения — мы не в состоянии нормально двигаться единой массой: как показало сегодняшнее утро, войск слишком много для моих с вами опыта и знаний. Давайте будем учиться постепенно. Соединим наши войска под Бахарденом, господа военные — город, наверняка, захвачен пустоголовыми. Где-то там нас и ждёт Безликий. Разведку с сэром Ахвазом я возвращаю под ваше начало, сэр Эрин. Мы же будем полагаться на защитные свойства Короны («— Спасибо, сир! Я — постараюсь!»).
Королю никто больше не возражал, только после военного совета, когда Василий, Паджеро и Ларнак уехали на Северную Бахарденскую дорогу, Эрин позволил себе проворчать:
— Не нравится мне всё это…
Тусон расслышал и упрекнул:
— Что же вы не сказали об этом королю?
— Мне может не нравиться то, что делает король — я многое делал бы иначе, но таких результатов мне никогда не достичь…
— Вот потому вы — и не король! — съязвил командор.
— Вот потому я и не король, — согласился гном. — Вот потому никто из соргонцев — не король. Выступаем, господа, выступаем!

4.

Походная жизнь пришлась королю по вкусу: он с удовольствием возглавлял передовую заставу, объясняя это тем, что, благодаря Короне, почувствует врага раньше, чем увидит любая разведка. Так это или нет, не знал никто. Не знали ни сам Василий, ни даже всезнайка Капа. Но желанию короля Паджеро с Ларнаком не противились. А когда место рядом с королём заняли нагнавшие его дворцовые стражи, оба командира совершенно успокоились.
Стражей прислала королева, поровну разделив между собой и Василием оставленные Илорином для её охраны две сотни солдат. Сержант Клонмел, приведший королю его сотню, передал и короткую записку от Её Величества:

«Сир! Вы вправе распоряжаться раттанарскими войсками по своему усмотрению, и я не собираюсь указывать Вам, как решать военные вопросы. Но в вопросах политических я прошу Вас быть более благоразумным. Дворцовая стража призвана охранять особу короля, и хоть сколько-то стражей всегда должно находиться подле Вас. Это не только охрана Вашей персоны, это ещё и Ваш престиж. Илорин молод и не решается указывать Вам на подобные промахи, я же молчать не стану.
Я выполнила Вашу просьбу — осталась на троне Раттанара, выполните и Вы мою — не роняйте королевского достоинства в глазах подданных. Король без свиты — уже наполовину не король, так как свита указывает на разницу между ценностью Вашей жизни и жизнями остальных раттанарцев. Чем выше будете ценить себя Вы, тем выше будут ценить Вас Ваши подданные, и с тем большей охотой будут Вам подчиняться. Извините, сир, за возможную резкость моих слов, но, поверьте, то, о чём я Вам говорю, очень важно для укрепления Вашей власти.
С уважением
Королева Магда.»

Король, поразмыслив, согласился с доводами королевы, и на первом же привале нашкрябал ей ответ, полный благодарностей за науку.
«— Истинно — королева, сир! — снова восхитилась Капа. — Учитесь, что значит быть настоящим правителем…»
«— Учиться быть королём, учиться быть полководцем… А жить-то, Капа, когда?»
«— Учиться — и значит «жить», сир. По крайней мере, в Вашем случае. Глядишь, мы вместе с королевой и вылепим из Вас путёвого короля — сами себя не узнаете».
Василий промолчал, но все шесть дней, пока войска двигались к Бахардену, терпеливо учился быть полководцем, правда, на примере полковника Паджеро, предоставив тому полную свободу и совершать ошибки, и исправлять их.
Слушая в Скироне рассказы Трента о следах, оставленных армией пустоголовых, король всё равно не мог представить себе, насколько эти следы страшны воочию. И, насмотревшись за день на объеденные людские костяки, опустевшие деревни и насмерть перепуганных уцелевших жителей городов и городков, прилепившихся к Северной Бахарденской дороге, прежде чем уснуть, Василий изрядно накачивался вином в паре с Бальсаром. Мага он потащил за собой, не в силах расстаться сразу с обоими своими корешами, а вместе с магом потащил и весь сапёрный магический штат, набранный так, на всякий случай. Маги плелись где-то позади, с обозом, а Бальсар каждый вечер присоединялся к королю, и ночевал в его шатре, принимая на себя изрядную долю королевской меланхолии вперемешку с раттанарским красным. И продолжалось это шесть дней — шесть дней военной учёбы и шесть ночей угрюмого пьянства.

5.

На седьмой день, примерно в полдень, когда до Бахардена оставалось ещё пара часов ходьбы, передовая застава короля выехала из леса на открытое пространство.
«— Сир, печёнкой чувствую — дальше идти нельзя! А посмотреть, так и некуда нам идти: через поле — враг! Не нравится мне здесь, сир…»
«— Мне тоже здесь не нравится, Капа. И больше всего мне не нравится, что нас встречают на открытой местности. Бахарден уже рядом, я думаю, и, если бы не тот лесок позади пустоголовых, мы увидели бы его стены. Зачем выводить войска в чистое поле, когда под рукой есть крепость?»
«— А Вы — под Скироной?»
«— То была военная хитрость…»
«— Значит, и они хитрят».
«— Так и я о том же, Капа», — король оглянулся на свою армию, что, выходя из леса, выстраивалась у него за спиной. Войск опять оказалось меньше, чем у противника, и вина за это ложилась на него, Василия. Ошибкой было намечать точку встречи с колонной Эрина у стен Бахардена, давая противнику шанс разбить королевскую армию по частям, до соединения. Кто бы ни командовал у Масок, он оказался далеко не дурак, и не преминул воспользоваться королевским подарком. Если быть честным, то подарков врагу было два, потому что нельзя было не считать подарком слабость войска, оставшегося с королём.
Паджеро спешно перестраивал Раттанарский городской полк из походного порядка в боевой. Ларнак пытался проделать то же с раттанарским ополчением, в которое по дороге влились бойцы из пострадавших от лысых селений, и король грустно наблюдал, как ополченцы бестолково суетились, путая стройные на походе ряды, но всё же занимали указанное Василием место, готовые к немедленной атаке.
«— Энтузиазма у них — выше крыши, сир. Но лысый табун сомнёт ополченцев в мгновение ока: толпа, она и есть толпа».
«— У Скиронских ворот не смял же!»
«— Там были гномы, сир. И там нельзя было бежать — вокруг дома с семьями. А здесь простор — беги, не хочу».
Королю самому было тревожно. Припомнились городские стражи Скироны, и их неудержимое бегство под натиском лысых… Но под Скироной было, кому сражаться: отчаянно дрались добровольцы Бушира, и гномы Эрина не уступали им в стойкости. И всё равно, от тех, кого Готам выгнал из казарм городской стражи на поле боя, уцелел, разве что, каждый десятый. Если побегут эти, не спасётся, пожалуй, никто.
Здесь не было подготовленных заранее позиций, не было никаких природных препятствий, за которые можно было бы уцепиться в надежде, что подоспеет на помощь Эрин, не было, из чего слепить хоть что-нибудь, отдалённо напоминающее укрепления — разве, что сани отставшего обоза. Да и времени на строительство не было вовсе. Вон она, вражеская армия — только поле перейти, начнёшь возиться с постройкой — тут же нападёт.
Самое скверное, что у короля совершенно не было конницы. Три сотни всадников Ларнака, да сотня стражей. никак не могли спасти положение: у Масок было не менее пяти тысяч конных, плюс табун лысых, которые могли бежать со скоростью всадника — ещё десять тысяч. А вражеская пехота, числом примерно равная лысым, пойдёт следом за ними и добьёт оставшихся… Хотя после лысых вряд ли кто останется. У короля похолодело внутри от страха: да, нарвался, самоуверенный лопух, допрыгался… Решил о себе, что равных в Соргоне нет, и тут же получил по сусалам… Военный гений Соргона… С восемью тысячами пехоты на ровном, как стол, поле, а противника — втрое больше… И даже ненависть, накопленная солдатами за шесть дней пути по следам пустоголовых, не компенсирует численного неравенства.
«— И где же это Вы видите ровное поле, сир? — принялась утешать короля Капа. — Я не военная, но даже мне сразу видно, что их сторона ниже нашей. Наступать нам с горки, сир — удобно для разбега. Только бы ноги не переломать на вашем ровном столе. Если это стол, тогда что же за лунки насверлены в снегу? Будто одиночные стрелковые ячейки, и только с нашей стороны. Какой-нибудь нам от Масок сюрприз? Обож-ж-жаю сюрпризы, сир!»
Король сюрпризов не любил. Тем более, сюрпризов, устроенных врагом. Лунки, о которых говорила Капа, начинались шагах в тридцати перед фронтом королевской армии. Располагались они неровно, без видимой какой-то системы, но все вместе рисовали на снегу изломанную линию, которую неминуемо придётся пересекать солдатам короля, если они пойдут в атаку. Или когда пойдут в атаку.
Была в этом некоторая странность: тройное превосходство, а нападения ждут от него. Верно Капа заметила: даже наклон для него удобный подобрали — только атакуй. Почему? Судя по всему, пустоголовые присмотрели это поле для боя заранее. Присмотрели, подготовили и — ждали. Ждали — кого? Армия короля двигалась двумя колоннами от самого Раттанара по двум, отстоящим друг от друга на несколько часов пути, дорогам. Что колонны ещё не соединились, враг не мог не знать. Значит, ждали только его, короля.
Василий в задумчивости как-то машинально тронул каблуками бока Грома, одновременно потянув левый повод. Конь шагнул вперёд и влево, описав небольшой полукруг, и вопросительно скосил глаз на короля: «Что это ты задумал, хозяин?» Король не заметил удивления коня и, продолжая размышлять, повторил те же движения. Послушный Гром прошёл круг до конца, охотно поддержав предложенную игру. Следующий круг он прошёл, сместившись влево вдоль строя Раттанарского полка, солдаты которого были удивлены не меньше Грома. А конь продолжал кружить, перемещаясь на левый фланг, и в движениях его стал заметен определённый ритм.
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… — вышагивал конь, подчиняясь командам ног и рук короля. — Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…
Всё ближе край левого фланга, где в удивлении замер Паджеро, закончивший выравнивать строй своего полка.
…Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…
Дойдя до края левого фланга, конь замер рядом с полковником, постоял какое-то мгновение в ожидании, заговорит король или нет, и закружился в другую сторону, перемещаясь к центру строя и дальше, на правый фланг.
…Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…
Зажглась, засверкала хрусталём и драгоценными камнями Хрустальная Корона на голове Василия.
…Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…
Две армии, больше тридцати тысяч бойцов, стояли в ожидании битвы, а король кружился вдоль фронта своего войска в ритме Королевского вальса:
…Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…
Кружился и думал, думал, думал.
«— Капа, ты помнишь наши черниговские опыты по останову и увеличению картинок из воспоминаний Фирсоффа?»
«— Ещё бы, сир! А что это Вас сейчас на воспоминания Фирсоффа потянуло? Не ко времени, вроде…»
«— Мне нужна увеличенная картинка той стороны поля. Должны же эти лунки что-то означать?»
«— Задание ясно, сир, исполняю. А может, я Вам лучше Ваших фотокарточков нашлёпаю, три на четыре, для удостоверения короля? Или побольшего размера, для местного пачпорта?»
«— Капа!»
«— Не хочете, так бы и сказали. А чего кричать, спрашивается? У меня давно всё готово, сир».
И возникла в голове Василия увеличенная картинка той стороны поля: всё, как заказывал, даже лица были хорошо различимы. Центр вражеского армии занимал лысый табун, совершенно не страшный в своей неподвижности, вроде строя оловянных солдатиков, только весьма неприятного вида. На флангах лысых испуганно жалась пехота, явно подневольная, но всё же опасная: со страху принуждаемый человек много пакостей сделать может. Фланги армии прикрывали конники, в рядах которых соседствовали и баронские дружинники, и случайный, где попало собранный сброд — тоже, видать, страхом набранные. Только от этого не легче — подневольные будут убивать не хуже доброхотов. А где же безликий друг мятежных баронов? Вот и он, красуется металлическим шаром под капюшоном плаща, сразу за лысой своей бандой. А за ним, ближе к лесу, что за ерундовины торчат?
Кружится король и рассматривает картинку, а в сторону врага, внешне, даже оком не ведёт.
«— Узнаёшь, Капа?»
«— Ясный перец, сир! Узнаю, то есть. Катапульты это, между ними — горками, и ядра приготовлены. Значит, и лунки эти в снегу — пристреливали нашу сторону, чтобы без промаха бить. Только ядра в снег ушли, вот их и не видно».
«— Как думаешь, зачем такие сложности?»
«— Вас боятся».
«— С чего бы это? Я ведь — добрый».
«— Им могли не сказать об этом. Забыли, или ещё как. А вдруг они добрых не любят?»
«— Выжженную яму у дворца помнишь?»
«— Вы думаете, это — оно? То самое?»
«— Думаю».
Танец короля кончился. Василий развернулся спиной к врагу:
— Бальсара ко мне, быстро!
Маг для скорости явился верхом:
— Слушаю, сир!
— Бальсар, у вас хорошее зрение?
— Не жалуюсь, сир.
— Там, позади лысых, не знаю, видно ли вам, установлены катапульты. Лунки от пристрелочных ядер — перед нами. Только кажется мне, что по нам будут стрелять не каменными ядрами, а той же дрянью, что спрятал Кассерин. Вы можете на расстоянии разбить сосуд?
Бальсар, молодчага, сразу ухватил суть:
— Безликий где?
— Рядом с катапультами.
— Попробую, сир.
На зов Бальсара явился Аксуман «со товарищи», и стали маги дружно священнодействовать по Бальсаровым командам. Король же с интересом наблюдал за таинством, как и вся его армия, как, наверное, и армия врага — те, у кого мозги ещё были свои. Но кроме Бальсара и короля никто не знал ни цели магической беготни, ни задачи, порученной королём магу-зодчему.
Маги, один за другим, легко погружали в землю свои посохи, словно вдавливали их в масло, а не в мерзлоту, которую и ломом не возьмёшь. Вокруг посохов полным составом суетилась магическая команда Бальсара, включая и нового его ученика — Бобо, сына трактирщика Дахрана. Редкий умелец по скисанию молока был допущен к посоху самого Бальсара, который тот воткнул посередине длинного ряда посохов. Оглядев своё колдовское воинство, главный маг раттанарской армии поплевал на ладони, для пущей надёжности, и, ухватившись за набалдашник обеими руками — поверх рук Баллина, подал команду:
— Приготовились! — и немного погодя: — Начали!
Кто ожидал после этих слов чего-то сверхъестественного, необычного, был наверняка разочарован. Просто засветились голубым светом набалдашники посохов, и протянулись между ними тоненькие ниточки голубого цвета. Сначала — паутинками, потом — потолще, и с увеличением толщины этих связей менялся и их цвет, с еле заметного голубого — на ослепительный синий. Из Бальсарова посоха полезла молния, коленчатая и яркая, как небесная — в грозу, только медленная и синяя. Молния нырнула в ближайшую к ней лунку, из неё — в следующую. И дальше, дальше, ветвясь и расползаясь в обе стороны по ряду лунок.
«— Что это он делает, сир?»
«— Ядра проверяет — нет ли в них начинки. Так я думаю. Солдат бы отвести подальше, да нельзя — догадается Безликий и смоется. Потом ищи по всему Раттанару».
«— А так — не догадается?»
«— Кто знает, Капа. Подождём».
Молния продолжала ощупывать лунки — ни в одной не полыхнуло, не вспыхнуло. Вот они и закончились, лунки. Молния замерла, словно раздумывая, что делать дальше, продолжая набирать толщины и света, и вдруг… Вдруг метнулась на ту сторону поля мгновенным броском, скакнула через табун лысых, ветвясь, уткнулась в пирамиды катапультных ядер, и… И белое зарево накрыло почти всю вражескую армию. Безликая фигура в плаще с капюшоном беззвучно лопнула, едва лизнуло её белое пламя, и неуправляемые лысые кинулись друг на друга, пожираемые жарким огнём. Рванули наутёк всадники, дальше всех находящиеся от центра пожара, но конский бег оказался медленнее жадного пламени, и даже им не всем удалось уйти. Пехотинцы, спасаясь, что было сил, побежали к армии короля, но никто не смог пробежать и трети бесконечной для них дороги к жизни.
Обугленные, они валились в снег, окутанные то ли дымом, то ли паром. Страшным был конец армии пустоголовых.
Когда жарким горелым воздухом пахнуло на его солдат, король заорал во весь голос:
— Паджеро! Ларнак! Быстро уводите бойцов! Назад, к месту ночлега! Бегом! Бегом!
Маги тащили из земли посохи трясущимися руками, с ужасом глядя на Бальсара, а тот стоял бледный и гордый: сделал, выиграл для короля битву, и при этом не погиб ни один королевский солдат.
— Это вам за Аквиннар, сволочи! — процедил он сквозь зубы, вытягивая свой посох. — Какие будут приказания, сир?
Король не ответил, но повёл себя странно, совсем не по-королевски: соскочил с коня и бросился на Бальсара с обниманиями и поцелуями в обе щеки.
Раттанарский полк и ополченцы Ларнака уходили прочь от Бахардена, оставив за спиной огненный шквал на месте вражеской армии. Как сказала королю Капа:
«— Это было круто, сир!»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1.

В Бахарден войска Паджеро вошли только утром следующего дня, широко обогнув раскалённую воронку — на месте вражеской армии. Северные ворота оказались распахнутыми настежь, охраны — никакой, на улицах — пусто: ни врагов, ни жителей.
В этот же момент, с юга, в город вступили и войска Эрина, давшие сражение спасшейся от огня коннице, и без особого труда, с малыми потерями, разгромившие её.
Оба отряда встретились на центральной площади Бахардена, с идеальной точностью воплотив замысел короля. Встреча вышла и радостной, и, одновременно, грустной.
И Эрин, и Тусон с Илорином, когда увидели накануне днём ослепительно-белое зарево в стороне, где по их расчётам должны были находиться войска Паджеро и, соответственно, король, решили, что те попали в засаду. А случай в Аквиннаре не позволял надеяться на благополучный исход сражения с применением белого пламени. И пусть портрет Василия на монетах всё ещё сохранялся, это было только свидетельством того, что король жив. Но он мог быть живым и — в плену, а судьба остальных — намного того хуже. Стать пустоголовым — врагу не пожелаешь, а тут — друзья, товарищи по оружию. Обмен вестниками в этот день не состоялся: ни Паджеро, ни Эрин не стали рисковать своими солдатами в виду близости вражеской армии — раттанарские войска разделял только занятый врагами Бахарден. Поэтому, торопясь на выручку королю, Эрин даже не остановился на ночлег. А наткнувшись на бегущую из города вражью конницу, в сердцах отдал приказ не брать пленных. Их и не брали, вырубив около тысячи обезумевших от страха конников, прежде, чем сообразили узнать о случившемся на севере.
Немногие, сумевшие всё-таки сдаться, ничего толкового рассказать не смогли. Твердили одно:
— Сгорели, все сгорели!
— А король?
— Сгорели, все сгорели!
— А Безликий?
— Все, все сгорели…
— А бежали-то — от кого?
— Огонь, жарко! Сгорели, все сгорели…
Вот и понимай, как хочешь: кто кого сжёг, и почему портрет короля на монетах цел? Эрин только сплюнул, в досаде на бестолковых врагов:
— Пользы от их сведений, как от самих пустоголовых, будто каждый, кто с Масками дело имеет, остаётся без мозгов. Даже если ему в голову не залезал Безликий. Раньше я думал, что столько дураков во всём Соргоне не наберётся, а теперь… Местность здесь, что ли, такая… дурацкая?
— Давайте ещё кого-нибудь допросим, генерал: может, поумнее кто найдётся…
— Бесполезно, командор — они напуганы до беспамятства, и напуганы непонятным. А всё непонятное к нам сейчас приходит только из двух источников: от Масок и от короля. Судя по виду этих вояк — сгорела армия пустоголовых, значит…
— Значит король устроил над ними какую-то штуку, и они растеряли из своих голов весь навоз, что заменяет им мозги, — обрадовано подхватил Илорин. — И король, и капитан Паджеро… я хотел сказать — полковник… Значит, они живы!
— Подождём, лейтенант, радоваться. Вот возьмём Бахарден, а там уж и повеселимся, если будет с чего…
Встретились войска в Бахардене, свиделись и командиры, порадовались наскоро успехам друг друга, но без веселья. Не располагала к веселью площадь, на которой встретились. Заваленная расчленёнными трупами людей, принявших перед смертью муку лютую, площадь всё ещё пахла человеческой кровью — тяжело, до удушья пахла. Этот запах прибить и мороз был не в силах. Останки не имели на себе никаких иных следов, кроме следов изуверских издевательств.
— По всему видать, что не лысых это работа, — заметил король, вдоволь насмотревшийся на следы вражьего табуна на Северной Бахарденской дороге. — Это сделали руки человека… Человека со своими собственными мозгами, но абсолютно чокнутого человека: садиста или маньяка. Узнайте, кого здесь истязали и за что, я подожду снаружи, на свежем воздухе…
Бахарден был отписан королём на Паджеро, и графу — сюзерену этого города, пришлось заняться исполнением безадресного приказа короля. Солдаты Раттанарского полка стали обшаривать дом за домом вокруг площади — в поисках хоть одной живой души. А король в шатре, поставленном у Северных ворот, снова налёг на красное, стараясь залить вином бушующий в груди огонь ярости. Кто? Зачем? Неужто в роду человеческом всегда скрывается подобное зло, и нужен приход каких-нибудь Масок, чтобы выплеснуть его наружу, на своих же единокровных братьев и сестёр? Да, что же ты за существо, человек? Разумен ли ты вообще? Или твоя разумность — тоже маска, а суть твоя и есть — Человек без Лица?

2.

— Мы нашли, сир!
— Кого вы нашли, полковник?
— Свидетелей нашли. Тех, кто знает, что случилось на площади.
— Рассказывайте, Паджеро.
— Я прошу Вас выслушать их самому, сир.
— Я совершенно разбит, Паджеро, и, кажется, здорово пьян. Я не смогу слушать их ужасы спокойно — мне уже выть хочется.
— Сир, я прошу вас, как граф — за своих вассалов прошу. Им нужно увидеть Корону и нужно увидеть короля, иначе они никогда не поверят, что самое страшное для них позади. Как Ваш первый советник, сир, я советую Вам встретиться с жителями Бахардена.
— Не много ли прав я дал вам, Паджеро?
— Вы дали, сир — Вы можете взять обратно всё, на Ваш взгляд, лишнее…
— Простите, граф. Вы, конечно же, правы — я должен встретиться с жителями Бахардена, и для вашего спокойствия, и для своего. Пошли, послушаем, каково это — жить под Разрушителем.
Жителей на площади собралось немного, всего около сотни. Вид у них был весьма неважный: худые, оборванные, запуганные. Они съёжились в центре уже частично убранной площади в жалкую дрожащую группку и молча ждали решения своей судьбы.
Солдаты широким кольцом охватили этих несчастных, стараясь не ступать на не расчищенные ещё от останков места, и король отметил среди солдат представителей всех отрядов армии. Кто-то догадался, и собрал солдат с выбором, чтобы услышанное было передано всему раттанарскому войску — каждому раттанарскому воину.
«— Наверное, Паджеро, сир, больше некому. Только он может распоряжаться здесь в Вашем присутствии. Он — у себя дома, сир».
«— Думаю, так и есть, Капа».
Король высветил Корону и сделал несколько шагов от солдат в сторону местных жителей. Случившегося дальше не мог предвидеть никто. Бахарденцы упали на колени и, обливаясь слезами, поползли к ногам короля. Василий замер, застыл неподвижно от неожиданности, и пребывал в параличе, пока первый из подползших горожан не начал целовать его сапоги. Король попытался поднять несчастного, но не сумел: другие стали хватать его за руки, покрывая их поцелуями. Целовали колени, ножны меча, края кольчуги. На помощь королю попробовал придти сержант Клонмел, командир охранной сотни короля, но завяз среди ползающих на коленях фигур, приняв на себя изрядную долю поцелуев. Больше никто не двинулся с места, понимая, что силой этих людей останавливать нельзя, неправильно это. Освободить людей, отвести от них беду, и тут же начать избивать их самим? Была надежда, что, возможно, король найдёт выход из неловкой, несуразной ситуации.
Это не было раболепием, это была благодарность доведенных до предела людей — благодарность за наступившее, наконец, спасение, избавление от владевшего ими ужаса. Слишком сильна была эта благодарность, и выразить её иначе — не получалось. Василий не принял её на свой счёт и, не имея возможности вырваться, пытался словами остановить захлестнувшие подданных эмоции:
— Прекратите, господа, прошу вас! Возьмите себя в руки — всё кончилось, господа, всё уже позади…
Короля не слышали, на его протестующие жесты не обращали внимания. Король был всего лишь олицетворением той силы, которая привела его сюда, в Бахарден, той силы, что вновь дала этим людям если не мир и спокойную жизнь, то хотя бы чувство собственного достоинства. Не существовало в данный момент для этих людей короля-человека. Существовала Корона, сияющая на его голове хрусталём и драгоценными камнями, существовала власть, ставшая на их защиту, существовал Раттанар, не бросающий в беде своих. Всё это было больше, чем просто король Василий, и всё это было в нём — в короле.
То, что дальше сделал король, поступок короля — снова был скорее поступком простолюдина, чем поступком монарха. Василий, так и не сумев вырваться из хватающих его рук, и не сумев поднять на ноги ни одного из бахарденцев, опустился на колени сам. Такой и запомнилась окружившим площадь солдатам эта встреча в Бахардене: сияние Хрустальной Короны, на коленях — плачущие бахарденцы, и среди них на коленях же — Василий, моливший их:
— Ну, что вы, господа! Ну, перестаньте! Я прошу вас, не надо! — и из глаз короля тоже текли слёзы — слёзы сострадания — которых он не замечал. — Ну, что вы, господа! Прекратите же!
И смотрели на всё это солдаты сквозь воду собственных слёз, ибо и они тоже — плакали.

3.

Бахарден пострадал из-за своего положения в пространстве — так уж случилось, что оказался он окружен землями мятежных баронов. Именно это натолкнуло короля на мысль о создании Бахарденского графства, но король был не одинок в своём стремлении объединить все земли вокруг города, и не был первым в этой попытке.
Злополучный барон Фехер страстно желал того же: любой город для землевладельца — лакомый кусок, а Бахарден был богатым городом, знаменитым на весь Раттанар своей осенней ярмаркой. Да, что там Раттанар — Бахарденская ярмарка была очень популярна в Двенадцати королевствах, и собирала гостей со всего Соргона. Золотое дно для предприимчивого человека.
Жизнь часто вносит свои поправки в самые продуманные планы. И неожиданности, которыми она щедро наделяет особо везучих на них людей, бывает, камня на камне не оставляют от этих планов. Фехер на себе испытал всю горечь разрушения мечты. Сначала не заладилось со взятием власти в столице: к моменту гибели королей Коллегия, своим указом о мерах по предотвращению возможного мятежа, отсеяла многих колеблющихся, не пожелавших брать власть такой ценой. Остальным мятежникам объединить силы для захвата Раттанара не позволили священные отряды и квартальная охрана, заперев баронов в особняках, а городских стражей — в казармах. Затем провалилась попытка взять Раттанар одновременным ударом снаружи — табуном лысых, и изнутри — баронскими дружинами. Попытка эта лишила Фехера не только возможности присоединить Бахарден к своим владениям, но и стоила ему жизни: потерпев поражение в поединке против Яктука, он покончил с собой.
Город Бахарден, который должен был спелым яблоком упасть в ладони барона Фехера, не достался никому из претендентов, и, будучи ничьим, подвергся неоднократному ограблению разношерстными бандами из окрестных лесов. При этом тащили не только ценности и имущество, но угоняли и людей. Страшная судьба угнанных стала известна, когда под Бахарден припёрся табун пустоголовых и устроился лагерем в ожидании войск короля. Пленниками пополняли естественную убыль численности табуна (мороз понемногу брал своё с плохо одетых и спящих на мёрзлой земле существ) либо отдавали их табуну в пищу. Отряды людоловов рыскали по улицам в поисках добычи, и жители прятались с хитростью загнанных крыс, за два неполных десятка дней пустоголовой власти изрыв крысиными ходами всю территорию города.
Худшее началось, когда у людоловов объявился командир. Не ватажек какой-то одной банды, а общий для всех банд командир, назначенный, по его словам, самим Безликим.
— Ростом — вроде бы гном, — объяснили бахарденцы.
— Не верю, что гном способен на такое, — возмутился Эрин. — Ни один гном не станет сотрудничать с Масками. Ручаюсь своей головой!
— Мы не утверждали, что — гном, но роста гномьего, это точно. А сложения щуплого — в чём душа только держится. Лица мы его не видели — забрало на шлеме было всё время опущено. Да и не до разглядываний вражеских лиц, когда все мысли только о счастливом бегстве… А голос — резкий, визгливый, бабий какой-то…
Командир этот для горожан оказался сущим бедствием, без труда находя свои жертвы в самых причудливых ухоронках. Охота на людей была его любимым развлечением, и не спасали ни отсутствие дыма (в морозы трудно удержаться от соблазна для обогрева разжечь костерок), ни тишайшее поведение (ни шороха, ни стука) хоронящихся от гибели бахарденцев.
Когда тащили добычу из нор, главы семей отчаянно защищали своих домочадцев, но где одиночкам устоять против сотен. Их вязали, скручивали верёвками, и волокли на площадь — на расправу и развлечение командира.
Никто из бандитов в этой кровавой забаве участия не принимал, только щуплый карлик в одиночку неустанно трудился, истязая беззащитных пленников. Трудно поверить, но заваленная останками площадь — дело рук всего лишь одного человеческого недомерка.
«— Мясник, сир! Хуже мясника! Вот кому сгореть на костре с Безликим — кара малая!»
Оказалось — не сгорел. Когда полыхнуло белое пламя, он в скорости промчался через Бахарден с сотней конников по дороге, ведущей в земли Фехеров, там и скрылся в одном из замков.
— Ничего, от нас не скроется, сир: из-под земли достанем, не будь я гном. И тогда… тогда… тогда… — сэр Эрин не сумел найти слов, пояснявших — что будет «тогда», но его и так все поняли, и все были согласны: поймают и тогда… тогда… тогда…

4.

Свой головной замок бароны Фехеры выстроили посреди небольшого лесного озера, на скалистом островке, расположенном ближе к восточному берегу.
Единственным путём, единственной дорогой, соединяющей замок с берегом, был подъёмный мост, переброшенный от замка к вытянутому в центр озера мысу, прозванному Лисьим Носом. Штурмовать замок можно было только с воды: Лисий Нос был скорее ловушкой, чем возможным путём атаки — ширина мыса на конечной его точке, у замка, не позволяла штурмовой колонне построиться более шести солдат в ряд. Если добавить к этому необходимость преодоления водной преграды на месте поднятого моста, то становилось очевидным, что получится не атака замка, а полное истребление атакующих.
Штурм с воды хотя и давал мизерные шансы на успех, но тоже выходил слишком смертоносным для армии короля. Строить огромные плоты, с которых можно было бы влезть на стены по приставным лестницам, имея под ногами не твёрдый грунт, а ненадёжную воду, да ещё под обстрелом защитников замка… И падать с лестниц в озёрную воду для не умеющих в большинстве своём плавать соргонцев — верная смерть. А в доспехах и вовсе шансов выбраться из воды никаких. Нет, этот вариант король тоже забраковал. Одновременная атака и с воды, и с мыса нисколько не уменьшала возможных потерь, а на длительную осаду, на измор, не было времени. И не было никаких осадных орудий, чтобы разбить издали, разломать стены этого неприступного замка.
Военный совет так и не принял решения штурмовать, поскольку король был против бессмысленной гибели своих солдат у последнего очага мятежников на землях Раттанара: как раз к совету вестник привёз добрые новости из Кумыра, с начала мятежа простоявшего в осаде, но так и не открывшего ворот пустоголовым.
Осада была снята три дня назад, когда собирали армию против короля под Бахарденом, и Кумыр отделался, так сказать, лёгким испугом.
— Не сожгли, как Аквиннар, не так-то много у них этой белой горючки, сир.
— Кто знает, Бальсар… Ладно, попробуем договориться… Всем ждать здесь!
Король засветил Корону и поехал к замку («- Словно в магазин за покупками, — определила Капа. — За пивом, — уточнила она»). Василий выехал на кончик Лисьего Носа, к опорам подъёмного моста, в полной тишине и бездвижности, что среди осаждённых, что среди осаждающих. Корона сверкала в лучах зимнего солнца, отбрасывая радужные блики на лицо короля, от чего он казался каким-то ненастоящим, нереальным, что ли, и столпившиеся на стенах защитники замка пялились на сказочное видение во все глаза.
— Стреляйте!
Никто не шевельнулся — не было ещё у соргонцев привычки стрелять в своих королей. Даже и для мятежников, сознательно или случайно оказавшихся в этом последнем приюте мятежа, король по-прежнему оставался символом власти и особой неприкосновенной Гибель Фирсоффа была в большой степени случайной: лучники Фалька не знали, что стреляли в короля, да и королём для них он не был — не его подданные атаковали «Голову лося».
— Стреляйте, трусы! Стреляйте же! — голос, отдающий команду, был резкий, визгливый и явно — женский. — За неподчинение — повешу, четвертую… Замучаю и труса, и всю его родню…
Одиноко тренькнула тетива, и никакого больше движения. Гром переступил ногами, уклоняясь от выстрела — неуверенно пущенная стрела цокнула о камень возле его копыт и отскочила в воду. Обождав, не найдётся ли ещё один отчаюга — такого не нашлось — король заговорил:
— Я не скрою, замок выстроен толково и хорошо укреплён, и взять его будет трудно. У меня нет времени на осаду и нет желания губить своих солдат ради этого куска камня посреди озера. Если вы не сдадитесь, я вас сожгу вместе с замком, как сжёг Безликого со всей его армией…
— Не слушайте его — он врёт! Нечем тебе нас сжечь, самозванец! — перебил короля тот же голос. — Все запасы белого огня сгорели…
— Не все. Кое-что осталось: вместо дворца раттанарских королей попало ко мне, и я охотно пущу это кое-что в дело здесь. У меня целый воз этого добра, хватит на десять таких замков. Это первое. Второе, по поводу моего самозванства: барон Неблин, «брат Наместник», уже выдвигал такое обвинение — оно стоило ему жизни. Итак, поговорим о сдаче замка. Я не стану пленных ни четвертовать, ни вешать, ни мучить. Не трону я и вашу родню. Это не значит, что вы останетесь безнаказанны. Судить вас будет суд вашего сеньора — графа Бахарденского. Он — человек справедливый, и он — человек чести, — король зачитал свои указы по созданию графства и производства Паджеро в графы.
На стенах замка зашумели: обсуждали новости, услышанные от Василия — у Паджеро была репутация благородного солдата, и сдача на его милость гарантировала от сиюминутной расправы, оставляя хорошие шансы на жизнь.
— Хочу сразу предупредить, что моё обещание — не мучить — ни в коей мере не касается бахарденского изувера. С ним у меня будет разговор особый. Ты слышишь меня, бахарденский мясник? Ты получишь возможность испытать все удовольствия, которые сможет доставить хорошо знающий своё дело палач…
Визгливый голос перебил короля:
— Не осмелишься, Седобородый! Я — не какая-нибудь простушка. Я — баронесса Инувик («— О! Лендора нашлась! Вот так номер! Вот она где, пропажа, сир!»)! Я — женщина, в конце концов…
— После устроенной тобой резни в Бахардене никакие внешние признаки не заставят меня поверить в это. Я сделаю то, что обещал… Сам сделаю, своими руками… Медленно, кусочек за кусочком, я разделаю твою тушку на мелкий фарш, а маги-лекари не дадут тебе умереть. И когда останется от тебя маленький огрызок, я, возможно, подарю тебе жизнь… Если это можно будет назвать жизнью…
— Ты не посмеешь!
— Слово короля, что — посмею. Назови мне хоть одно обещание, которого я не сдержал… Выдача этого существа во многом облегчит участь остальных. Эй, в замке, вы слышите меня?
Наверху, на башне завозились, послышалось?
— За руки её хватай, за руки!
— Вёрткая, змея, не даётся…
Потом крик:
— Она убила меня, братцы!
Лендора вырвалась из рук бывших своих соратников и появилась между зубцами башни:
— Будь ты проклят, Седобородый! — она шагнула вперёд, со стены замка, и замерла внизу, на острых скалах островка, жалким бесформенным комком.
Заскрипел, опускаясь, подъёмный мост — мятежный замок прекратил сопротивление. Подъехал Паджеро — принимать сдачу:
— Не желаете ли осмотреть мой замок, сир?
— Спасибо, граф, но не сейчас. В другой раз, как-нибудь. Позаботьтесь о теле Лендоры: пусть отправят в Раттанар для погребения. Барон Инувик заслужил, чтобы мы с уважением отнеслись к его чувствам — жена, как-никак. Вот Раттанар и свободен… — король устало улыбнулся своим словам и поехал назад, к берегу.
«— Сир, а Вы это серьёзно, насчёт пыток Лендоры?»
«— Короли не лгут, Капа!»
«— А, вдруг, её захватили бы?»
«— Но её же не захватили…»
«— Так, пожалуй, лучше для всех, сир. Ни у Инувика, ни у Геймара нет причин вспоминать о баронской чести в связи со смертью Лендоры, и точить зуб на Вас, сир. Самоубийство было неизбежно — Вы не оставили ей выбора…»
«— Это она не оставила себе выбора. Она — не я, запомни это, Капа».

5.

Король так и не посетил графа Бахарденского в его имениях: он торопился, как «наскипидаренный» (определение Капы), вернуться в Раттанар. Из намеченного королём на первый этап войны с Масками не выполненным оставался только один пункт — освобождение Хафелара.
Прошло тринадцать дней с отъезда из Скироны, и тревога снова начала хватать короля за сердце. Страшно неудобная это штука — почтовое сообщение — когда свежесть новостей определяется расстоянием до места событий, и ни вмешаться вовремя, ни дать хотя бы дельный совет — никак не поспеть, потому что все сроки давно уже вышли, и новость, пока добиралась, состарилась и превратилась в необратимый исторический факт. Например, полученные известия от Агадира, что он — на месте, и вся Аквиннарская долина под его рукой готовится к обороне, откуда бы не ударили пустоголовые. К ним, к этим известиям, как относиться: как к нынешней реальности, или нет уже ни Агадира, ни собранных им сил, ни свободной от Масок Аквиннарской долины? Как определить, переросли ли стычки на границе с Хафеларом в полномасштабное вторжение Масок в Скиронар, или, напротив, там всё утихло, чтобы не дразнить его, Василия, и не вызвать до срока ответного удара армий двух королевств на отрезанный от Разрушителя Хафелар?
Пехота тормозила короля, и, собираясь утром выступить на Раттанар, он не захотел брать с собой никого, кроме стражей, намереваясь достичь столицы через два дня. Полк Паджеро оставался вместе с графом до наведения полного порядка в графстве. Ларнаку, Тусону и Эрину предстояло двигаться следом за королём спешным маршем.
Совещание, собранное королём накануне отъезда привычно свелось к раздаче Василием команд и указаний. Паджеро получил дополнительный приказ выяснить, как сильно пострадали восточные районы королевства от пустоголовых, в какой нуждаются помощи, а, заодно, отобрать у местных баронов, которые не ездили в столицу, дружины да наладить здесь набор солдат:
— Они побывали под властью врага — да им в армии цены не будет!
— Солдат я обеспечу, а вот бароны… Бароны не захотят отдавать дружинников, сир, могут оказать сопротивление…
— Они что — лучше столичных? Те отдали, не пикнули, и эти отдадут. Церемониться с ними нечего, не те нынче времена. Кто не подчинится — разрешаю жечь. Больше никаких мятежей, господа, мы не допустим! Ларнак, вас я попрошу пройти до Раттанара побережьем — посмотрите, чем дышат заградотряды. Я понимаю, командор, что вам это было бы проще, но вы и сэр Эрин нужны мне в Раттанаре, и чем скорее, тем лучше. Вы, Бальсар, поедете со мной — маги пусть догоняют. Ну, что — отпразднуем наш успех, господа? Наливайте, что ли!
Вино разлили по кубкам и выпили, чокнувшись с королём, но больше по принуждению, чем от души. Василий ещё после взятия замка отметил следы неудовлетворённости на лицах своих солдат. Теперь то же самое наблюдал на лицах их командиров.
— Хотел бы я знать, чем вы, все, господа, недовольны? Почему такие кислые лица у каждого, от рядового состава до высших офицеров? Вам вместо вина стали выдавать уксус?
— Сложно это объяснить, сир, но выигранная без битвы война разочаровала наших солдат…
— Не понял, повторите ещё раз, командор!
— Не было сражений — не было и подвигов, а, значит, не будет и наград…
— И кто это мне говорит?! Что с вами, Тусон!? Я понимаю новобранца, у которого не отыграла ещё пионерская зорька в… одном месте. Он по глупости своей и неопытности может не соображать, что в этой кампании ему досталась высшая награда — сохранилась его жизнь. Но — вы!? Я каждый день просыпаюсь с надеждой: может, хоть сегодня никого не убьют! Я… Я, не знаю, что я готов отдать, лишь бы не оставлять за собой свежих курганов над павшими бойцами! Да, какая муха вас всех покусала!? Что за бред — о выигранной войне!? Война ещё и не начиналась: нам просто пока везёт, что нас не принимают всерьёз. И сколько война продлится, и кто из нас доживёт до её конца — не знают даже боги. Вы же, вместо того, чтобы научить своих солдат радоваться каждому нашему успеху, вместе с ними свесили носы до земли и ходите, спотыкаетесь. В общем так: либо вы находите способ поднять настроение своих солдат, либо я испорчу остатки вашего до конца ваших дней, — король вышел из штабной палатки и в сердцах пнул стоявшее у входа пустое ведро: зазвенело, загрохотало на весь лагерь.
«— Хи-хи-хи, хи-хи-хи…»
«— А ты чего завелась?»
«— Бедняги: всю ночь не спать — думать…»
«— Ничего, думать полезно…»
«— Только им, сир, ни в жисть не догадаться, что такое — пионерская зорька, и где она играет у новобранца. Хи-хи-хи, хи-хи-хи…»
Где-то в темноте на грохот ведра перекликнулись часовые:
— Что там за шум?
— Похоже, в штабе. Седобородый офицеров долбает…
— А-а, тогда ладно…
«— Сир, поздравляю — Вам народ Раттанара сменил прозвище с Вешателя на Седобородого. Сначала — Лендора, теперь — солдаты. Можно сказать — прогресс в отношениях на лицо. Ещё немного, и будут принимать Вас за своего…»
Король не ответил, но Капины слова не пропали втуне: наутро монеты обоих королевств Василия снова изменили свой вид. На них вместо надписи ВАСИЛИЙ ПЕРВЫЙ теперь стояло ВАСИЛИЙ СЕДОБОРОДЫЙ, что означало: король перестал быть первым в длинном ряду будущих Василиев с номером таким-то, но становился единственным и потому неповторимым. А это и было признанием того, что он теперь в Соргоне — свой!

ИМЕНА И НАЗВАНИЯ

Абер  — новый королевский казначей в Раттанаре.
Абим  — главный повар раттанарского короля.
Аквиннар  — область с центром в г. Аквиннар. Место проведения Советов Королей Двенадцати королевств. Управляется Хранителями.
Аксуман  — раттанарский маг-зодчий, ученик Бальсара.
Акулья бухта  — место победного сражения между войсками Раттанара, под командованием капитана Тусона, и гоблинами.
Алан  — легендарный маг, с магии которого начинается история Двенадцати королевств Соргона.
Альбек  — король Хафелара, одного из Двенадцати королевств Соргона.
Апсала  — Верховная жрица Матушки, соргонской богини плодородия.
Арбай  — разведчик Джаллона.
Ардифф  — первосвященник Поводыря, одного из соргонских богов. Верховный служитель.
Арнем  — советник короля в Хайдамаре, одном из Двенадцати королевств Соргона.
Астар  — министр Двора короля Шиллука Скиронарского.
Атлон  — главный служитель Лешего, одного из соргонских богов, в Раттанаре.
Ахаггар  — раттанарский купец, отец Огасты.
Ахваз  — разведчик раттанарской дворцовой стражи.
Баер  — скиронарский офицер.
Бальсар  — маг-зодчий из королевства Раттанар, директор школы магического зодчества.
Барон  — кличка. Бывший каторжник, влезший в политику, что его и погубило.
Барум  — король королевства Сарандар, одного из Двенадцати королевств Соргона.
Барсак  — король королевства Пенантар, одного из Двенадцати королевств Соргона.
Бастер  — секретарь пенантарского посланника. Он же — барон Бастер, он же — барон Неблин, мастер меча из Пенантара. Руководитель секты Разрушителя в Раттанаре.
Бахарден  — город на востоке королевства Раттанар.
Баямо  — маг-лекарь раттанарской дворцовой стражи.
Беговат  — главный служитель Умельца, одного из соргонских богов, в Раттанаре.
Белый Камень  — деревня на юге королевства Раттанар. Место победного сражения раттанарской армии Фурида Первого с гоблинами.
Бентос  — раттанарский маг-зодчий, ученик Бальсара.
Блавик  — лейтенант пограничной службы Скиронара.
Блавик-северный  — скиронарский барон, мятежник.
Блавик-южный  — скиронарский барон, мятежник.
Блафф  — гном, Старейший Железной Горы.
Бобо  — он же — Баллин, сын трактирщика Дахрана.
Бодрог  — новый глава Совета Городов в Раттанаре.
Бофур  — раттанарский кузнец. Один из организаторов квартальной охраны г.Раттанар.
Брей  — младший сын барона Готама.
Бренн  — гном, глава раттанарской общины.
Бушир  — главный служитель Разящего, одного из соргонских богов, в Раттанаре.
Ванбах  — раттанарский барон, новый глава Дворянского Собрания.
Велес  — министр ремёсел и земледелия в королевстве Раттанар.
Винь  — бывший карманник, теперь подручный Бастера.
Водяной  — один из соргонских богов.
Вустер  — отставной искалеченный капитан, герой Акульей бухты. Командир квартальной охраны г. Раттанар.
Габес  — главный служитель Светоносца, одного из соргонских богов, в Раттанаре.
Гандзак  — главный служитель Водяного, одного из соргонских богов, в Раттанаре.
Гарут  — гном, Старейший из Железной Горы.
Геймар  — раттанарский барон, глава Дворянского Собрания королевства Раттанар.
Гечаур  — раттанарский оружейник. Один из организаторов квартальной охраны г. Раттанар.
Гоблины  — они же «морские народы», заморские интервенты, постоянно нападающие на побережье Соргона.
Головин Василий  — растерявшийся от жизни человек, избранный Хрустальной Короной раттанарским королём.
Горный Мастер  — главный бог гномов.
Готам  — скиронский барон. Под домашним арестом у короля Шиллука.
Гром  — конь короля Василия.
Даман  — зять Астара. Лейтенант скиронской дворцовой стражи.
Дахран  — хозяин трактира «У моста» в деревне «Каштановый Лес».
Демад  — министр образования и науки королевства Раттанар.
Денежный Сундук  — всего их двенадцать. Изготовлен магом Аланом и выдаёт монеты: золотые, серебряные и медные. Заменяет монетный двор в каждом из Двенадцати королевств Соргона.
Джаллон  — меняла у Скиронских ворот г. Раттанара. Начальник самодеятельной разведслужбы капитана Паджеро.
Довер  — ученик мастера меча Тусона, затем — его оруженосец. Внебрачный сын барона Инувика, министра иностранных дел, и Лилы.
Ерак  — плотник, отец Паджеро, друг каменщика Фирсоффа.
Железная Гора  — гномий город, расположенный в одноимённой горе на территории Аквиннара.
Заградители  — солдаты и офицеры заградительного отряда.
Заградительный отряд  — вооружённое формирование в прибрежных королевствах Соргона для защиты побережья от набегов гоблинов.
Земун  — капрал из роты Матушки.
Золотой  — монета из Денежного Сундука. По стоимости составляет двадцать серебряных или четыреста медных монет.
Илорин  — лейтенант дворцовой стражи королевства Раттанар.
Инувик  — раттанарский барон, министр иностранных дел королевства Раттанар.
Кагуас  — сержант армии Сарандара, вестник короля Барума.
Кадм  — скиронский барон, последователь Разрушителя.
Кайкос  — скиронский барон, сторонник короля.
Карасу к — город на юге королевства Раттанар.
Кассерин  — мастер-маг. Выискивает и развивает магические таланты.
Клонмел  — сержант дворцовой стражи королевства Раттанар.
Котах  — разбойник, сторонник короля.
Крейн  — скиронский барон, воле случая — сторонник короля.
Кумыр  — город на востоке королевства Раттанар.
Куперс  — раттанарский барон. Непримиримый борец с гоблинами. Сержант роты Водяного.
Кушан  — ветеран и завсегдатай трактира «Костёр ветерана». Человек неопределённых занятий.
Ланс  — капитан, командир роты Матушки.
Ларнак  — хозяин трактира «Костёр ветерана».
Лендора  — баронесса, жена барона Инувика и дальняя родственница барона Геймара.
Леший  — один из соргонских богов.
Либер  — слуга в доме барона Лонтира.
Лила  — любовь барона Инувика, министра иностранных дел, и мать Довера.
Лонтир  — раттанарский барон, первый советник короля Фирсоффа.
Маард  — глава Совета Городов королевства Раттанар.
Магда  — королева, жена короля Фирсоффа. В прошлом — прачка.
Массол  — раттанарский маг-зодчий.
Матушка  — соргонская богиня плодородия.
Медан  — главный служитель Рудничего, одного из соргонских богов, в Раттанаре.
Медяк  — монета из Денежного Сундука. Самая мелкая в каждом из королевств.
Месаория  — степная территория за Северными и Восточными горами. Населена кочевыми племенами.
Морон  — министр Двора Его Величества короля Фирсоффа Раттанарского. Бывший дворцовый лакей.
Морсон  — раттанарский профессор-историк, написавший книгу о Двенадцати королевствах.
Мосул  — товарищ Харбела.
Мургаб  — город севернее столицы королевства Раттанар.
Наджафф  — раттанарский архитектор.
Натал  — младший брат Тахата.
Неблин  — см. Бастер.
Невис  — раттанарский барон.
Нефуд  — главный служитель Торгующего, одного из соргонских богов, в Раттанаре.
Никкер  — раттанарский барон. Посланник Раттанара в королевстве Хайдамар, одном из Двенадцати королевств Соргона.
Огаста  — фрейлина королевы Магды, дочь купца Ахаггара, невеста Тахата.
Паджеро  — капитан. Командир дворцовой стражи королевства Раттанар. Приёмный сын короля Фирсоффа и королевы Магды.
Пенантар  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Пенантар. Герб - Барс.
Пондо  — скиронский барон. Не даёт покоя ни себе, ни людям.
Разрушитель  — новопровозглашённый сектантами соргонский бог перемен.
Разящий  — один из соргонских богов.
Раттанар  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Раттанар. Герб - Медведь.
Рубенар  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Рубенар. Герб — Вепрь.
Рудничий  — один из соргонских богов.
Рустак  — королевский прокурор в Раттанаре. Верит в незыблемость закона.
Сабах  — маг-лекарь роты Водяного.
Ставр  — солдат раттанарской дворцовой стражи.
Сайда  — баронесса, жена барона Лонтира.
Сальва  — дама, фрейлина королевы Магды, внучка барона Лонтира и баронессы Сайды.
Сарандар  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Сарандар. Герб - Волк.
Светоносец  — один из соргонских богов.
Серебряный  — монета из Денежного Сундука. Составляет одну двадцатую золотого или двадцать медных монет.
Сетиф  — переписчик из мастерской мастера Фумбана.
Скиронар  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Скирона. Герб — Сова.
Сливен  — раттанарский капитан. Командир роты Поводыря.
Соргон  — территория из горных долин, в которых разместились Двенадцать королевств, Аквиннар, Эльфийский Лес и Орочьи Болота. Основное население — люди.
Сула  — дама. Дочь барона Инувика и баронессы Лендоры Инувик.
Сурат  — королевский казначей в Раттанаре.
Тандер  — раттанарский барон, военный министр в королевстве Раттанар.
Тараз  — министр торговли в королевстве Раттанар.
Тахат  — переписчик из мастерской мастера Фумбана, в последствии — солдат роты Водяного. Жених Огасты, дочери купца Ахаггара. Ученик мастера меча Тусона.
Тетуан  — раттанарский купец, последователь Разрушителя.
Торгующий  — один из соргонских богов.
Тордосан  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Тордосан. Герб - Орёл.
Трент  — гном, претендент на должность Старейшего в Железной Горе.
Тром  — скиронский гном, сторонник короля.
Тубал  — раттанарский купец.
Тусон  — мастер меча. Отставной капитан и герой сражения в Акульей бухте. Учитель фехтования в Раттанаре. В последствии — командор Священных отрядов.
Умелец  — один из соргонских богов.
Унгава  — раттанарский гончар.
Ульсан  — раттанарский капитан, командир заградительного отряда. Предатель.
Фальк  — скиронский барон, последователь Разрушителя.
Ферран  — раттанарский пекарь, один из организаторов квартальной охраны г.Раттанар.
Фирсофф  — король Раттанара, одного из Двенадцати королевств. В прошлом — каменщик.
Феззаран  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Феззаран. Герб - Сокол.
Фехер  — раттанарский барон, последователь Разрушителя.
Фумбан  — мастер, владелец переписной мастерской в г. Раттанаре.
Фурид Первый  — один из раттанарских королей, правивших до Фирсоффа. Одержал победу над гоблинами в сражении у Белого Камня.
Фурид Второй  — один из раттанарских королей, правивших до Фирсоффа.
Хайдамар  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Хайдамар. Герб - Тигр.
Харбел  — сирота из сожжённой гоблинами деревни Залесье, один из магических талантов, найденный мастером-магом Кассерином.
Хафелар  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Хафелар. Герб — Ворон.
Хервар  — эрфуртский барон, наказанный Бальсаром за свою жадность.
Хермон  — капрал из городской стражи г. Раттанара.
Хилла  — служанка в доме Инувиков.
Хобарт  — сержант роты Водяного.
Хранители  — управляют Аквиннаром. Хранят Дворец Совета Королей и обслуживают съезжающихся на Советы королей и их свиты.
Храмовый Круг  — совещательный орган, созданный королём Фирсоффом для решения религиозных споров.
Хрустальная Корона  — всего их двенадцать. Изделие мага Алана. Выбирает короля после смерти предыдущего и передаёт ему память предшественников. Символ преемственности власти в каждом королевстве.
Человек без Лица  — посланец Разрушителя.
Чхоган  — старый скиронский ковродел, чей ревматизм оказал услугу королю.
Шариф  — один из разведчиков Джаллона.
Шиллук  — король Скиронара, одного из Двенадцати королевств Соргона. Упоминается в романе.
Шерегеш  — город на юге королевства Раттанар.
Шкодеран  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Шкодеран. Герб - Рысь.
Эрин  — гном из Железной Горы.
Эрфуртар  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Эрфурт. Герб - Росомаха.
Яктук  — раттанарский барон, второй советник короля Фирсоффа Раттанарского.
Яктук  — баронет, сын и наследник барона Яктука. Лейтенант. Командир роты Водяного. 
Ясундар  — одно из Двенадцати королевств. Столица — г. Ясунда. Герб - Лиса.